Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Я в горе и печали. Я не доживу до утра. Я добрался до дому мокрый, будто Леваневский, восставший из пучины. И весело смеялись. Я поехал на нём под дождём, и оттого не слышал, как выходит из него воздух, как сыплются на дорогу шарики из подшипников…

Теперь я страдаю. Ужас пришёл ко мне и нет мне счастия. Да.

И вот, я плачу. Я плачу не по бренной железяке, а по мечте и образу жизни. Что мне родственники? Мне подсказывают, что все родственники такие — вандалы и душегубы, у них нет ничего святого. Но и толпа гогочет над моей песней поломанных серебряных спиц. Толпа смеётся над моим несчастьем.

Что ж, устал я греться у чужого огня, о, где же, дверца ля-ля-ля. Пойду, брошусь под мотоцикл.

Всё равно теперь я страдаю несравненно. Ужас пришёл ко мне и нет мне счастия. Да. Не надо мне было пенять Леваневскому — потому что дух Погибшего Лётчика пришёл ко мне посреди ночного ливня и сказал:

— Ты глумился над моим непроверенным самолётом Н-209? Ты смеялся над моим костюмом, в котором я полетел через Полюс в Америку? Так на тебе! Я наказал тебя, и теперь ты обречён ползать по земле. Вот.

— Спасибо, порадовали от души.

— А-аа! Вот оно что?! Вы, значит, веселитесь?! Ужас! Кошмар! Вот значит, как? Значит, толпа гогочет над моей песней поломанных серебряных спиц… Что ж, устал я греться у чужого огня, о где же, ля-ля-ля. Пойду, брошусь под мотоцикл.

— Не ходите, как же мы без вас?

— А я, как же я без велосипедика? Я?! А мою бессмертную душу кто не пустил к огню?

— Да ладно, все там будем…

— Да? Правда, доктор? Думаете, пешком тоже возьмут?

— Да, все равно по воздуху лететь придется

— Очень трогательная история… Мне даже захотелось себе Велосипедик — чтобы расширить пространство духовного опыта… Но удовольствуюсь, наверное, простыми Роликовыми Коньками…

— По мощам и елей. С моими коротенькими ножками — велосипедик. А некоторым, иным, не нам — Роликовые Коньки.

— Кстати, диар Владимир, Роликовые Коньки Вас бы тоже прикололи. Есть в них свое волнительное-пубертатное-кинетическое безумие…

Извините, если кого обидел.

11 июня 2006

История про разговоры (СCXXVI)

— Новый велосипед, наверное, сейчас стоил бы 3000 руб. без передач, с дамской, правда, рамой, складной вдоль оси, проходящей через ось седла, тормоз с ручной и ножной мускулатурой. Тяжеловат, но алюминиевые все были с передачами в коробочке.

— Да нет, у меня самый дешёвый из приличных.

— Хо-хо… Приличия ваши далеко распростерли руки…

— Ну, я понимаю, что вы на карбоне ездите, не дешевле штуки… Но я — скромный. Как попашешь, так и пожнёшь.

— Какой-такой карбон? Честная сталь! Легированная, с присадками, с цветами побежалости.

— Легированная? Побежалости…. (жалобно) Значит, полторы тысячи?!..

— Родственники заставили велик работать, как мачеха Золушку, и даже потребовали от него познать самое себя? Мы тоже его держим безжалостно за дверью, прикованным к трубе. Ужасно, да?

Я вас понимаю. На нем так хорошо кататься было, да?… Но почему вы не можете его починить? Откупитесь от тени Леваневского стольником и визитом в мастерскую?

— Рублей? Маловато будет. Добавьте еще столько же — получите почти «Школьник»!! Продавец расхваливал как аналог «Салюта», который совершенно не помнится мною.

— Да не верьте этим уродам. «Школьник» — полное фуфло был. Он погиб вместе с «трабантами», Стеной и социализмом.

— «Школьник» — фи? Да? Хм, не надо хаять мой первый велик, на который и села, кстати, уже будучи не в школьном возрасте, а даже уже работая на ящике… Стянула его у младших домашних, чтобы научиться. Ах, душка, до сих пор стоит на даче. Тогда много чего погибло — треугольные молошные пакеты за 16 коп, ватман за 9, 10 и 25 коп (голубоватый), диафильмы за 25 коп и начесы у мам.

— Вы работали на ящике. Вы стояли на деревянном ящике, чтобы доставать до токарного станка?! Вы стояли и работали на ящике, еле доставая рукояти токарного станка, и точили корпуса мин для нужд фронта? Да?

Я горжусь знакомством с вами.

— Да ну вас…

— Вы погодите, погодите-то… А если ящик был на улице перевернутым, фанерным и занозистым? А на нем чистились малолеткой с помощью ваксы, гуталина и фланельки ботинки фланеров? И конкурирующие ассирийцы сердито косились и гортанно вскликали?

— Да, это тоже трогательно. Сотни чужих ботинок, а свои развалены и сношены. Дома — отец, вернувшийся с фронта, смотрит в потолок, беззвучно и чудовищно медленно раздвигая трофейный аккордеон. Мать ещё не вернулась с чулочной фабрики, а сестра — из больницы, где медсестрой. Тонким писком слышится с кухни радио. На крыльце сидит собачка с маленькой бородкой.

— Скорее уж, дед, вернувшийся с фронта. Аккордеон — нет, а вот песни за столом — да. Еще он купил свой младшей дочери пианино, она страдала, а дед играл — он был весьма музыкален. Как Петя, который был музыкален, как и Наташа. Толстой с Достоевским вечно лежали на скатерти стола. Ужасно, да?

— Бедняжка-чистилка грызла козинаки, взвешенные на 6 копеек, и читала "Опасные связи" в кресле. Часто гоняли сдавать бутылки. Крышечки были серебряные, зеленые, малиновые. И синие — у маленькой сметаны. Страдания на этом не кончались. Хлеб, макароны, картошка, морковь, лук… Мясо не доверяли, колбасу, сыр — после 11 лет уже.

Яблочный сок был кислым, мандариновый — ужасно дорогим — 50 коп! томатный — гадостным, апельсиновый был только в импортных банках, виноградный — приторным. Оставалось пить до одури газировку за 4 коп. Потом было тяжело бегать. И чистить ботинки, конечно.

Извините, если кого обидел.

11 июня 2006

История про разговоры (СCXXVII)

— Пончики! Это моё детство! Может, вам ещё про автомат с пончиками рассказать? На краю скверика…

— А там-то и был автомат, доктор! Там-то и был! Помните доктор, со сверкающей железякой, смазанной маслом, что штамповала пончики, помните, как он ухал и чмокал, и нужно было успеть в начальный момент его цикла, чтобы не ждать, когда его через пятнадцать минут снова запустят. Да, доктор. То, что у меня дрожат руки — это вовсе не дряхлость — это я отсчитываю несуществующие деньги — маленькая жёлтенькая, круглый тяжёлый полтинник, и ещё восемнадцать жёлтых копеек — я буду есть это долго, доктор! Доктор, я буду есть это вечно. Да.

— Это был киоск, а не автомат, и там сидела тётка в белом халате!

— О, да, господин писатель, мне