Моя другая жизнь - Пол Теру

Бёрджесс глотнул виски и облизал свои тонкие губы. Он показался мне каким-то хрупким, и на лице его появилось то самое отсутствующее выражение, которое я заметил еще тогда, в Сингапуре, и понял, что в каждом писателе сосуществуют два человека.

— Акротизм, — сказал Летфиш.

— Не будем о религии, — буркнул с тем же американским акцентом Бёрджесс.

— У меня акротический пульс, — сказал Летфиш. — А у вас паралексия.

— Как только начинаешь употреблять подобные слова, потому что они тебе нравятся, считай, все кончено, — сказал Бёрджесс. — Мир утрачивает к тебе интерес. Никому неохота читать такое. — Он устремил взгляд на Алисон, которая появилась из кухни с видом голодным и затравленным, и произнес: — Транспондер…

— Рис переварился, — доложила Алисон.

— Пока у нас не ввели контроль качества, — сказал Летфиш, — рынок транспондеров не позволял нам скучать без работы.

— Волны с ограниченной амплитудой, — сказал Бёрджесс.

Услышав это, Летфиш просиял:

— Однажды я занимался делом о нарушении копирайта… это было связано с электронным мониторингом — как раз на таких волнах. У нас возникли проблемы с доведением дела до суда, так как нарушитель проживал в Монте-Карло. Но он не знал, что у нас есть в княжестве партнер. По фамилии Кляйнфогель. В общем, он пошел на наши условия.

Бёрджесс поднес стакан к губам, но пить не стал.

— Нерентабельные отрасли промышленности, — произнес он.

— Ваши военные пользуются другими очками — с титановыми винтами в местах соединения…

— Ну, это уж вы забрались в область высоких технологий, — сказал Бёрджесс.

Алисон поставила на стол тарелки с карри и все прочее, относившееся к обеду.

— Может, сядем? — предложила она.

— Все эти высокие технологии — сплошное филистерство. А юриспруденция порождает ненависть к книгам, — произнес Бёрджесс.

— Мне нравятся ваши книги, — сказал Летфиш.

— Чушь, — буркнул Бёрджесс и, усаживаясь за стол, наклонился к Алисон со словами: — По-моему, все идет отлично!

Да, он был пьян. Я видел это по тому, как он садился, как учащенно дышал, как сидел. А Летфиш пристально смотрел на него со смесью осторожной почтительности и искреннего недоумения — невинность и недоверие.

Я испытал прилив благодарности к Алисон, когда она по собственному почину стала обносить гостей блюдами с рисом, а потом с далом и креветками с карри.

— Жаль, не приехала ваша жена, — сказала Алисон.

— У Лианы перелом лодыжки, — пояснил Бёрджесс. — Поскользнулась на детской игрушке, которая валялась на мраморной лестнице одного из наших главных отелей. Полетела кубарем. Мы попытались подать в суд. Но администрация отеля пригрозила нам расправой.

— Я мог бы помочь? — поинтересовался Летфиш.

— Вы и так помогли достаточно, — произнес Бёрджесс с каким-то взвизгом, от которого Летфиш покривился.

Затем Бёрджесс совершенно утратил интерес к собравшимся, допил виски, зачерпнул ложкой резаные бананы, буркнул «самбал», после чего, глядя в пространство, стал нащупывать рукой бокал с вином. Пятерня его ползла по столу по-крабьи, пока пальцы не ухватились за ножку. Он поднял бокал, выпил, потом принялся за еду. Он не обратил внимания на то, что его последняя реплика повергла стол в молчание. Он так энергично работал челюстями, словно пища была невообразимо горячей, но виной тому были его плохо пригнанные зубные протезы.

— Значит, пописываете, — заговорил Бёрджесс сочным голосом, изображая кого-то, полного самомнения. — Поразительно, сколько писателей изучали медицину: Джойс, Моэм, Чехов, Уильям Карлос Уильямс[74], Вольтер — можно продолжать и продолжать. А кто сумеет назвать хотя бы одного писателя с юридическим образованием?

— Роберт Луис Стивенсон, — напомнил я.

— А! Просто он хотел сделать приятное отцу. А сам презирал юриспруденцию. Но кроме него, никого нет…

— Энтони Троллоп[75], кажется, тоже неплохо разбирался в праве… Например, в своем романе «Юстас даймондс» он дает неплохое определение понятия «предмет личной собственности, наследуемый с недвижимостью».

Летфиш, благодарный моему заступничеству, выжидательно посмотрел на Бёрджесса.

— Троллоп был государственный служащий, работал в почтовом ведомстве. Ему полагалось разбираться в законах, поскольку он составлял почтовые декларации. Нет, вы назовите писателя, который был бы профессиональным юристом — как Чехов врачом. Никого и не вспомните.

Бёрджесс смотрел на Летфиша, двигал челюстями, пил вино. Интенсивная работа по пережевыванию пищи казалась проявлением агрессивности, и даже в его запачканных едой губах ощущалась угроза.

— По-моему, он просто над вами подшучивает, мистер Летфиш, — заметила Алисон.

Летфиш сидел, выпучив глаза, и молча глядел в тарелку. Его распирало от ярости и разочарования.

— Никто не возражает, если я закурю? — осведомился Бёрджесс.

Задавая этот вопрос, он щелкнул зажигалкой и выпустил над столом клуб сигарного дыма. Сэм Летфиш закрыл рот и опустил голову еще ниже, как человек, попавший в грозу.

— Я сварю кофе, — сказал я.

— А чая у вас нет? — спросил Бёрджесс. — Я бы выпил крепкого чая. Два пакетика. И два куска сахару. И еще капельку молока. То, что надо.

— Мне — ничего, — сказал Летфиш.

— Значит, пописываете, — снова произнес чужим голосом Бёрджесс и улыбнулся Летфишу жуткой улыбкой.

Алисон отодвинула стул и встала со словами:

— Не хочу портить компанию, но если я сейчас не лягу, то завтра просто не доберусь до работы. Спокойной ночи.

Она улыбнулась, но это мало походило на улыбку.

Мне вспомнилось: «Почему ты так со мной обращаешься?»

Бёрджесс и Летфиш пожелали ей спокойной ночи. Я пошел на кухню вскипятить воду. Я услышал, как Бёрджесс сказал:

— Значит, Кляйнфогель — ваш партнер в княжестве?

Они обменивались короткими, резкими, словно пощечины, репликами, пока не закипел чайник и я не заварил чай для Бёрджесса. Когда я вернулся в столовую, Летфиш говорил:

— Я думал, вы выше этого.

— Конечно выше, — отозвался Бёрджесс. — У меня хорошая высокая башня из слоновой кости. Я там сижу, привожу в порядок ногти и не обращаю внимания на иски, выдвинутые против моей персоны.

— Если бы Кляйнфогель знал о вашем положении в литературном мире, то не затеял бы тяжбы.

— Ерунда! «Значит, пописываете». Его точные слова. — Произнося это, Бёрджесс брызгал слюной.

— Кляйнфогель — великий мастер тяжбы.

— Кляйнфогель — cauchemaresque…[76]

Я поставил перед Бёрджессом его чай.

— Все идет отлично, — заверил меня Бёрджесс, улыбнулся, подул на чай, поднес чашку к губам и начал всасывать жидкость, не спуская глаз с Летфиша. Потом отвинтил колпачок у бутылки с виски и налил в чашку.

— Какие же мои книги вам особенно нравятся? — обратился он к Летфишу.

— «Ничто, как солнце», — ответил Летфиш странно тонким голосом.

— Это салонный пустячок. Самый неудачный из моих романов. Слабенькая идея, украшенная елизаветинскими фразочками, которые я списал из старых словарей. Опять мимо, Макс.

— А еще первый — «Эндерби»?

— Показуха. Мишура.

— «Дьявольское государство»?

— Жертва потенциального судебного разбирательства. Адвокаты заставили меня переписать книгу.

— Пол говорил мне… — начал было Летфиш, но Бёрджесс его перебил:

— Вот видите? — Бёрджесс подмигнул мне, затем повернулся к Летфишу. — Значит, вы тут поторговываете, а чем? Военными железками и детскими игрушками? Да, невелика разница… А вы мне вот что лучше скажите: не скучаете ли вы тут по американской еде? Чизкейк «Сара Ли» и так далее, а?

Летфиш покачал головой из стороны в сторону, как человек, получивший плохие известия и горюющий по этому поводу.

— С удовольствием едал чизкейк, — продолжал Бёрджесс. — И не потерплю никаких возражений, Макс.

— Мое имя — Сэм. Это Кляйнфогеля зовут Макс.

— Скажите, почему у вас багровая шея? — вдруг спросил Бёрджесс.

Лицо Летфиша исказилось. У него сделался жалкий вид. Разговор его ранил, от сигарного дыма тошнило. Он мужался, но на лице отражались мучения, которые он был вынужден сносить. Это была гримаса, в которой главное место занимала даже не боль, но нечто более глубокое — печаль разочарования.

Бёрджесс сжал губы и стал что-то напевать, отчего его щеки заколыхались. Он отхлебнул своего алкогольного чая, а затем добавил в чашку еще виски.

— Ты не умеешь читать, Макс, — сказал он воинственно, выставив вперед челюсть, а я, глядя на его рот, думал только о его вставных зубах. Он затушил сигару, закурил новую и, выпустив клуб дыма, сощурился, словно замышляя атаку.