Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

Министр иностранных дел, Дмитрий Дорошенко, был не совсем подходящим. Его никтоле признавал. И украинцы, и великороссы его одинаково не любили. К сожалению, у меня первое время некем было его заменить. Да, впрочем, это и неважно было: почти все время Гетманства внешняя политика находилась в моих руках, руках Палтова и отчасти Лизогуба. Дорошенко вел только галицийскую политику. Он был, там раньше. У него было много друзей во, Львове, и он постоянно возился с этими украинскими делами. Он был ярым украинцем, но несколько смягченного типа, в смысле шовинизма. Собственного мнения он не имел, руководился, главным образом, тем что скажут о нем в украинских кругах, но так как он попал в кабинет, где шире смотрели на вопрос строительства государства, нежели на это смотрели наши украинцы, то он в кругах последних тоже не был правоверным и от него отказывались. Он, так кажется, и сидел, до конца, между двумя, стульями! Барон Штейнгель{183}, наш посланник в Берлине, мне сообщил, что Дорошенко, будучи в Берлине, вел какую-то совсем особую, ничего С. моими указаниями общего не имеющую, политику{184}. Одновременно с этим Дорошенко мне прислал телеграмму, в которой выражал свою преданность мне и считал, что Украина погибла, если погибнет гетманство. Я всегда считал, что на пост министра иностранных дел нужно человека, несравненно более щироко образованного. Один уже факт полнейшего незнания языков сильно вредило ему. Профессор Чубинский — министр юстиции, кадет чистейшей воды. Прекрасно говорил. Знал это и любил себя слушать, что в достаточной степени затягивало заседания совета министров. В обыкновенное время был бы прекрасным министром юстиции, остающимся всегда, на точке зрения закона, но в наше время казался мне ужасным медлителем. Правые неоднократно бегали ко мне, указывая на то, что правосудие тихо налаживается, благодаря Чубинскому. Я его защищал, по в душе я и сам был того же мнения. Чистый украинец, его отец{185} написал гимн, который потом был принят на Украине, «Ще не вмерла Україна», что однако не помешало тому, что Чубинского-сына украинцы не признавали, но я совершенно не соглашался с ними. По их понятиям, необходимо было набрать в министерство юстиции лишь людей их крайнего украинско-галицийского толка, ярых шовинистов, совершенно не считаясь с образованием и стажем, проведенном в судейском ведомстве.

Они все были против Сената, над которым особенно работал Чубинский, считая, что необходимо вернуться к генеральному суду. Вопрос языка тоже играл тут большое значение. Украинцы настаивали на немедленное введение украинского языка в судопроизводство. Чубинский находил, что юридические термины на украинском языке недостаточно твердо установлены. Он, конечно, был прав. Украинцы же становились на дыбы.

Когда настал момент назначить председателя Сената, Чубинскому очень хотелось самому быть на этом месте. Я его не назначил. Сенат в моих глазах являлся высшим государственным учреждением, которое в критический момент жизни государства могло, если бы оно было на высоте, сыграть большую роль. Я искал в председательствующие человека, который пи при каких условиях не уронит эту высоту, хотя бы пришлось идти против гетмана. Я считал, что Чубинский не такой человек, и назначил Василенко. Прав ли я был или нет, это другое дело.

Министр здравия — д-р Любинский, хороший человек, честный. В совете никогда не говорил, дело свое же делал. Он как-то уживался со всеми партиями. И великороссы, и украинцы к нему хорошо относились. Скажу откровенно, что во время Гетманства у меня было столько политических трагедий, столько драм и личных, и государственного порядка что я не берусь судить, как шли дела в этом министерстве.

Министр земледелия — Колокольцев, мне очень нравился. Он не был украинцем, но дело свое делал честно. Не увлекался ни в одну, ни в другую сторону, искренне хотел провести разумную аграрную реформу, не уничтожая сахарной промышленности и те культурные гнезда, которые, я считаю, необходимо было оставить. Он на своем веку мною проработал для народа. При старом правительстве считался в числе неблагонадежных. Ни к какой партии, кажется, он не принадлежал, очень много работал, любил сам обьезжать Украину и лично удостоверяться, как идет дело, причем делал он без всякого шума и треска. Брал билет, садился в вагон и ехал, не предупреждая своих подчиненных. Эта подвижность его совершенно не соответствовала его неимоверной тучности. Конечно, держа среднюю линию, Колокольцев не был популярен. Но что же ему было делать? Оп. я думаю, действительно хотел принести пользу народу, а не снискать аплодисменты какой-нибудь партии. Был очень тверд в своих убеждениях, на первых порах, я скажу, даже слишком: так, он в скором времени после вступления в министерство, видя, как мало у него работают в учреждении, выгнал всех своих чиновников и набрал новых.

Гутник — министр промышленности. Скажу одно: он блестяще умен, по очень мало сделал для Украины.

Министр исповеданий — Зиньковский. Он окончил богословский факультет, был профессором. Он желал провести корабль украинского церковного вопроса через Сциллу и Харибду. Его. положение было чрезвычайно трудное. Очень благожелательный и мягкий человек. Несколько увлекающийся и кадет завзятый. Его партийность мешала несколько его объективному суждению. Я с ним хорошо жил и жалел его, видя, насколько трудно было дело, во главе которого он стоял.

Вот, кажется, все министры. с которыми я начал работать. Я боюсь, что кто-нибудь, прочтя эти краткие характеристики, подумает, что я не был окружен соответствующими людьми. Я сделал, может быть, очень строгую критику министрам. У меня не было, очень крупных личностей, но, за малым исключением, все эти люди были работоспособны, работали честно, и я думаю, что если бы обстановка не сложилась так убийственно трудно, Украина могла бы быть выведена из той пропасти, куда она попала.

В первые дни Гетманства, попутно с вопросом сформирования кабинета, для меня особой заботой было установление определенных отношений как с немецким «Оберкомандо», так и с послом Муммом и австрийским посланником Принцигом[68]. Мне пришлось сделан, визит фельдмаршалу Эйхгорну и двум указанным лицам. Эйхгорн был почтенный старик в полном смысле этого слова, умный, образованный очень, с широким кругозором, благожелательный, недаром он был внуком философа Шеллинга. В нем совершенно не было той заносчивости и самомнения, которые наблюдались, иногда, среди германского офицерства. Мой первый визит был обставлен некоторой торжественностью. Я считал своим долгом обратить на это внимание, конечно, не из тщеславия, но, зная, насколько немцы, особенно военные, придают значение мелочам этикета. Я не хотел, чтобы мое появление было истолковано как поездка на поклонение, а хотел, чтобы это было принято как простой долг вежливости фельдмаршалу. Греннер, его. начальник штаба, в этом отношении бил человек чрезвычайно понятливый и мой престиж среди немцев он никогда не ронял, да и я сам в этом отношении считал своей обязанностью быть щепетильным.