Сумрачная дама - Лаура Морелли
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Его внимание привлек звук приближающихся шаркающих шагов. Он поднял голову и увидел, как рядом с ним, с довольным лицом, усаживается Стефани, держа в руках собственную дымящуюся миску.
– Тебе хватило? – спросил он, предлагая миску Доминику.
– Да, да. Мне достаточно, спасибо. – Доминик постарался изобразить для викария улыбку.
Стефани радостно принялся за еду. Он проглотил несколько ложек, а потом сидел, тщательно пережевывая сухую, черствую галету и разглядывая произведения искусства, пока их несли мимо.
Доминик смотрел, как тащат прекрасные картины и скульптуры, они изображали так много эмоций. Радость. Страх. Ликование.
Безмятежность. Он с трудом выживал, но вел бой за мир, в котором все это имело значение. Он хотел, чтобы Чечилия и его новорожденный малыш выросли в мире искусства, дружбы и, самое главное, надежды. Вивер, Стаут, Хэнкок и Стефани не были на самом деле безумцами. Они просто все это понимали с самого начала.
Доминик положил на землю свою миску и потянулся к карману форменной куртки, куда он складывал свой маленький запас листочков бумаги. Взяв коротенький карандашик, он принялся зарисовывать круглые щеки викария Стефани, его растущую лысину. Буквально парой линий, будто для мультика.
– Ты меня нарисуй молодым и красивым, – сказал Стефани, не отрывая глаз от картин и продолжая запихивать в рот паек.
Доминик отогнал смехом ноющую боль в костях и продолжил рисовать.
– Я постараюсь, викарий.
57
Эдит
Пригород Пулав, Польша
Июнь 1941
Когда в дверях подвального склада появился Кай Мюльман, Эдит была занята ремонтом маленького повреждения с обратной стороны картины, нарисованной на холсте.
Она изумленно вдохнула, какое-то время даже сомневаясь, что это он. Заморгала в резком свете своей лампы, а потом выключила ее, чтобы лучше видеть вокруг.
Человек перед ней был похож на Кая Мюльмана: она узнала широкую челюсть, тонкие губы и зачесанные назад волосы. Но пока он шел в ее сторону, она заметила, что этот человек был совсем не похож на уверенного широкоплечего австрийца, которого она видела всего несколько месяцев назад. Он был исхудалым, осунувшимся, с темными впалыми глазами. Куртка его свисала с худых плеч, будто с вешалки.
Эдит почувствовала, как к горлу подступает паника. Неужели Мюльман узнал, что она помогает полякам? Неужели прознал об описях и манифестах, которые она передавала Якову и женщинам на кухне.
Эдит оттолкнула от рабочего стола свою табуретку и встала.
– Доктор Мюльман! Какой сюрприз.
– Эдит, – сказал Кай, пожимая ей руку. – Мы не виделись больше года. – Он окинул глазами стопки произведений искусства, разложенные в комнатах за ними. – Я рад, что мы с вами по-прежнему подельники. – Эдит смутилась от такого явного признания ее роли в расхищении имущества польского народа.
– Ну, – запнулась она. – В основном все это не стоит упоминания, – и кивнула на стопки работ, – но попадаются и вещи, достойные… сохранения…
– Я в курсе, – сказал он. – Я видел все ваши отчеты по Wahl I.
Конечно же видел. Мюльман, должно быть, в мельчайших подробностях знал все о переходе произведений искусства из рук в руки в высочайших кабинетах режима. Но по его сдвинутым бровям и новым морщинам на лице Эдит видела, что эта работа не прошла для него бесследно.
Он устало опустился в кресло возле рабочего стола Эдит и медленно провел пальцем по пыльному, потрепанному краю холста, который она чинила.
– Я ездил по всей Европе. Видел вещи, которые вас бы потрясли. – Эдит задумалась, имел ли он в виду произведения искусства или ужасы войны. Она достаточно насмотрелась и на то, и на другое. – Но расскажите мне о себе. Слышали ли вы что-нибудь о своем женихе?
Эдит сглотнула, прогоняя из горла комок.
– Он… погиб, – сказала она. – Возле российской границы.
– А. – Мюльман протянул руку и ласково сжал предплечье Эдит. – Мне очень жаль это слышать.
Оба снова замолчали. Мюльман встал и прошелся по складам, осторожно трогая каждую из полудюжины стоящих у стены картин в рамах.
После того, как Эдит убедилась, что не расплачется, она присоединилась к нему.
Он не спускал глаз с картин.
– Вы делаете хорошую работу, Эдит. Важную работу. За все, что вы сделали для Рейха, вас ждет щедрая награда.
«Если бы он только знал», – подумала она.
– У меня нет желания привлечь внимание, – быстро ответила Эдит, поднимая руку. – Я не хочу, чтобы меня кто-то заметил. Все, чего я хочу, – это вернуться в Мюнхен.
Эдит увидела, что лицо Мюльмана помрачнело.
– Порой я тоже так думаю, – сказал он так тихо, что она едва его расслышала. Мюльман прошелся вдоль нагруженных дорогим фарфором и бронзовыми статуэтками полок. – Мне… Мне начинает казаться, что я застрял в самой середине чего-то куда крупнее меня, в центре шторма столь же огромного, сколь разрушительного. До войны у меня была совсем другая жизнь. Мой отец хотел, чтобы я стал юристом. – Он горько рассмеялся. – Но я настоял на том, чтобы работать с прекрасными произведениями искусства, забытыми и недооцененными работами прошедших веков. – Он покачал головой. – Я – всего лишь историк искусств. Вы – реставратор. Нам совершенно не место среди всех этих смертей и разрушений. Но вот мы здесь, и что мы можем поделать? Ничего. Если мы хотим выжить, мы должны выполнять приказы.
Слушая, как Кай выражает словами то, о чем она думает с тех самых пор, как два года назад в Мюнхене получила повестку, Эдит согласно кивала.
– Моя единственная надежда – что вы прибыли, чтобы сообщить мне, что меня заменяют кем-то более квалифицированным и отправляют в Мюнхен. – Эдит попыталась прикрыть беспокойство шуткой.
– Такого человека будет трудно найти, – сказал Кай и снова посмотрел на нее. Эдит увидела, как улыбка его исчезла. – Что же. Похоже, вы опять оказались незаменимым человеком. И мне, пожалуй, пора перейти к делу и рассказать, зачем я здесь, Эдит.
Эдит замерла. Что знает о ней Мюльман? Что станется с ней, если он все-таки прознал о ее списках?
Она хотела поискать на его лице проблеск понимания, но Мюльман отвернулся от нее и продолжил ходить вдоль сложенных на полках вещей.
– Рейхмаршал Герман Геринг, с которым я в последние несколько лет поддерживаю тесную связь, приказал мне вернуться в Польшу. Он хочет, чтобы назад в Германию я приехал с рядом ценных картин, которые он желает заполучить для новой картинной галереи Фюрера.
– «Дама с горностаем» да Винчи, – проговорила Эдит.
Когда Мюльман повернулся к ней, в уголке его губ почти появилась маленькая улыбка.
– Да, – ответил он, – это одна из них.