Зеленый папа - Мигель Астуриас

Затем решительно вскинул голову. Его утратившие блеск глаза, подернутые дымкой времени, доброжелательно смотрели на загорелое лицо гостя, которого он называл сеньор Лусеро, а не дон Лино. «Сеньор Лусеро» звучало почти как «мистер Лусеро», а «дон Лино» — это так провинциально, по-деревенски…

— Намерение продолжать дело супругов Стонер, или Мид, под этим именем вы их знали, сеньор Лусеро, и принципы, которыми вы и ваши братья руководствуетесь, достойны уважения… Создать сельскохозяйственные кооперативы…

Лино с удовлетворением кивнул, хотя не верил ни одному слову старого американца.

— К несчастью, сеньор Лусеро, богатство — это сплетение алчных мечтаний, отвратительный и грязный жгут, который можно расплести, но только так, как, скажем, разделяют гребнем волосы на голове. Создается видимость, что одна прядь отделена от остальных, однако корни ее ни на дюйм не отходят от других волос и прядь эта продолжает жить всем тем, чем ее питает кожа, всем, что есть хорошего и плохого под корнями. Акции, которыми вы, сеньор Лусеро, и ваши братья владеете в «Тропикаль платанере», вы стараетесь в порыве великодушия распределить, раздать, следуя по стопам Лестера Мида, но от этого все равно ничего не изменится, ибо, в сущности, через корни свои, они продолжают питаться тем, что питает все остальные акции.

Он сделал паузу и продолжал:

— А под их корнями, сеньор Лусеро, в это самое время затевается сражение не на жизнь, а на смерть, которое может развязать войну между вашей страной и соседней, легко и просто ввергнуть вас в кровавую бойню.

— Вы думаете, мистер Мейкер Томпсон, что дело дойдет до этого? Я говорил сегодня утром с моими адвокатами, они считают, что вопрос о границах будет разрешен мирным путем в арбитраже, в Вашингтоне.

— Я боюсь другого; события ныне развиваются так, что арбитражное решение может быть вынесено не в вашу пользу, а если проигрываете вы, то все мы в «Тропикаль платанере» окажемся под пятой у «Фрутамьель компани», которая в Карибском бассейне является самым страшным и прожорливым дочерним обществом нашей Компании. Она, «Фрутамьель компани», раздула пограничный конфликт не потому, что ее хоть скольконибудь волнуют территориальные притязания соседней страны. Намерения ее иные: прижать к ногтю «Тропикаль платанеру» и стать вершителем судеб всей Компании…

Карие глаза старого плантатора вновь обрели утраченный огонь и блеск, прощупывая каждую морщинку на лице Лусеро и допытываясь, какое впечатление произвели на гостя его слова. Он продолжал:

— Весьма сильная группа акционеров старается не допустить самого худшего, и они через мою дочь Аурелию просили меня приехать в Чикаго. Надо так сманеврировать, чтобы ваша страна не потеряла по решению арбитража большую полосу земли и мы не попали бы под контроль «Фрутамьель компани». Вот и все.

— Тогда вам надо ехать в Чикаго…

— Посмотрим… там будет видно… — И лицо его, размякшее при воспоминании о родном городе, снова напряглось и отвердело, стало тем, чем было всегда, сгустком энергии.

— Сеньор Лусеро, — он перешел в решительное наступление, — я имел смелость просить вас приехать срочно потому, что нам понадобятся ваши голоса, как акционеров, для моего избрания президентом Компании; если у меня будет уверенность в вашей поддержке, я сделаю все, чтобы избежать войны, главное ведь — избежать войны, и постараюсь добиться решения арбитража в вашу пользу.

Лусеро поднялся и протянул ему руку; минуту назад он был еще настороже, но теперь горел воодушевлением.

— Не надо трубить победу раньше времени, и не говорите об этом со своими адвокатами, — сказал старый Мейкер, отвечая на его рукопожатие. — Любая обмолвка с вашей стороны может оказаться роковой в этой игре; страна ваша потеряет добрый кусок территории, а мы полностью будем зависеть от «Фрутамьель».

— Отныне рассчитывайте на наши голоса. Черт знает что творится! Как только вернусь на побережье, повидаюсь с братьями и расскажу им обо всем.

— Да, о таких вещах надо говорить с глазу на глаз и не слишком распространяться о конечной цели, которая в итоге сводится к тому, чтобы обставить «Фрутамьель компани» в вопросе о границах, — если состоится арбитраж, — и во что бы то ни стало избежать войны. Адвокатам скажите, что я пригласил вас с целью скупить ваши акции.

— Они так и полагают.

— Тем лучше.

— Когда же вы отправитесь в Чикаго?

— Я жду лишь телефонного звонка; скажу вам в знак доверия, которое вы мне внушаете, — вижу, вы человек открытый, как ваша ладонь, — что нынешний президент Компании — большая помеха в нашем деле. Он слишком симпатизирует группе «Фрутамьель», и нельзя допустить, чтобы он подложил нам свинью. Было бы чудесно, если бы вы поехали со мной в Чикаго, но кто сможет оторвать вас от побережья?

— Нельзя упускать момента, мистер Мейкер, а если господь бог не распорядится иначе, я приеду, коль будет нужно, и брошусь вместе с вами в этот муравейник, тамошние-то города небось точь-в-точь как разворошенные муравьиные кучи.

— А что нового на побережье? Что вы мне расскажете?

— Единственная новость — о телеграфисте. Зарезался. Говорят, давал сведения японским подводным лодкам. По крайней мере, так хотят представить это дело. Он написал письмо, в котором показывает на «Тропикаль платанеру», мол, она заплатила ему за грязное дело.

— Если ему и заплатили, то не кто иной, как агенты «Фрутамьель».

— Но она же находится в соседнем государстве…

— Она — повсюду… Эти компании всемогущи и действуют там, где меньше всего ожидаешь. Вы убедитесь, что тут наверняка замешаны агенты «Фрутамьель».

— Мне надо бросить все дела и ехать домой… Словно не в гостях побывал, а на поле боя… Вы не сказали мне только, как мы сможем передать вам голоса.

— Простой телеграммой… А о сыне своем не беспокойтесь, когда они с Боби вернутся, я велю шоферу отвезти его в моем автомобиле… И большое спасибо… Всего наилучшего…

Другой гость, которого ожидал Мейкер Томпсон этим же утром, шел через сад. Он показался на дорожке, посыпанной белым, искрящимся на солнце песком, среди живописных кустиков, клумб и ковров-газонов. Вблизи он стал виден яснее. Человек без шляпы. Крупный, плотный, в светло-сером костюме, ботинки кофейного цвета, голубая рубашка с поперечными полосками на груди; пристяжной и слишком высокий белый воротничок подпирал мясистые мочки ушей. Мозоли заставляли его скользить на подошвах, как на роликовых коньках.

— Не спешите, дон Герберт, не торопитесь… — шутливо крикнул Джо Мейкер, издалека кивая ему и прикуривая сигарету от пламени золотой зажигалки.

— Приятные новости, — объявил дон Герберт, приблизившись. Он шел на полусогнутых ногах, стараясь наступать на пятки, и махал руками для равновесия. Мой сын Исидор вернулся из долгой поездки на яхте вдоль западного побережья, и не только он сам, но и его друзья, и друзья его друзей — словом, почти все крупнейшие акционеры Калифорнии отдают вам свои голоса.

— Великолепно, дон Герберт. Не хотите ли сесть?

— Ненавижу сидеть.

В самом деле, его всегда видели порхающим и чтото жующим, — то ли он все еще грыз твердый орешек недавней партии в бридж, накручивая на палец и раскручивая в такт цепочку от часов, то ли просто жевал сухие ядрышки, непрерывно скрипя зубами.

— Вы — подходящий человек, Джо Мейкер Томпсон, и мы поставим вас преградой на пути «Фрутамьель компани». Нельзя уступить ей руководство Компанией. И так мы упустили многое с тех пор, как вы тогда отказались стать президентом…

— Столько лет прошло, дон Герберт, не стоит и вспоминать.

— А для меня — словно вчера все было. И поэтому, хоть прошло много лет, я не перестаю себя спрашивать: почему вы отступили? Я прекрасно знаю все ваши отговорки, но как вам угодно, а мне думается, что была еще и какая-то иная причина. Одним оскорбленным самолюбием все-таки трудно объяснить ваш уход. Может быть, потому, что для нас не существует самолюбия, а того, говоря между нами, — кто его имеет, мы требуем распять, и он бывает распят.

— Тем не менее, единственной причиной…

— Не твердите мне об этом, Мейкер Томпсон. Вы шли к вершине своей головокружительной карьеры дельца, вы были овеяны славой флибустьера, который предпочел стать банановым плантатором, вы завоевали имя, которым газетчики Чикаго оглушили в те дни ваш родной город… Зеленый Папа… Разве вы могли отказаться от всего этого только из-за оскорбленного самолюбия! Я работал тогда в мастерской у шлифовщиков алмазов с Борнео, людей, словно пропахших раскаленным бриллиантом и стеклянной пылью. Помню, как сейчас. «Banane King!», «Green Pope!», «Banane King!», «Green Pope!»[97] — орали продавцы газет, а я ночами ворочался в холодной постели, засыпая под крики: «Banane King!», «Green Pope!» — не зная, что это счастье зовет меня во весь голос. На все свои жалкие сбережения купил я первые акции, и вы не можете себе представить мое отчаяние, когда я услышал, что легендарный хозяин тропиков удалился в частную жизнь. Я проклинал вас, плюнул на ваш портрет и поклялся узнать, в чем дело.