Зеленый папа - Мигель Астуриас

— Тисте[94]!

— Чиан!

Одни пассажиры сходили на землю, другие поднимались в вагоны, которые скоро снова побегут по рельсам, извиваясь на поворотах смешной узенькой колеи, взбиравшейся, словно по извивам раковины, к самым вершинам гор.

— Попугай!

— Волнистые попугайчики!

— Раки!

На зеленые лианы нанизаны раки — четки с неподвижными глазами и шевелящимися усами.

Кашель, захлебнувшийся в рвоте. И опять кашель, сухой. Снова кашель. Взрывы хохота. Крепкая брань. Окурки. Ароматный сигарный дым. Плевки. Поезд в ожидании гонга, который известит об отправлении.

Если опоздаешь, на другой не сядешь.

— Доброго здоровья, лейтенант! — приветствовал Саломэ какой-то пассажир.

— Доброго и вам! — ответил тот, вскакивая на подножку.

— Торопитесь, торопитесь, если не хотите отстать… от времени!

— Да уж, время не терпит!

— Сейчас, наверное, прицепят… Вот и прицепили… Под вагонами в трубах посвистывал пар.

— Куда-нибудь недалеко, лейтенант?

— Если бы!

Поезд несся по равнине, убегавшей с обеих сторон в бесконечность. Облака мягким белым бременем ложились на луга, чтобы их облизать. Мост, повисший над речкой, нарушил монотонный ход поезда, разбросав вокруг звонкий грохот круглых миров — плоских и металлических, — несших поезд вперед с космической скоростью.

Педро Доминго Саломэ, лейтенант пехоты, вез на своей груди в пакете, заклеенном и запечатанном большой печатью комендатуры, письмо, которое написал Поло Камей перед тем, как вскрыть себе вены.

— Слыхал я, будет перепалка, — сказал, подойдя к Саломэ, человек, окликнувший его у поезда. — Там, внизу, говорят, что война уже на носу… Я еду за семьей, она на другом побережье. Лучше уж быть всем вместе, чтоб события не захватили нас врозь, не так ли? А если будет драка, надо раз и навсегда дать по рукам тем идиотам.

Саломэ разглядел издалека на площадке своего вагона Пио Аделаидо Лусеро. Мальчик высунулся из окна: в руке — сомбреро, в волосах — ветер; лейтенант вдруг толкнул его и тут же схватил за талию. Пио Аделаидо вздрогнул.

— Мужчины не пугаются…

— А я вот испугался! — признался мальчик, побледнев; сердце стучало глухо, рвалось из груди.

— А где отец?

— Через два вагона отсюда…

— Передай ему привет и не высовывай голову, это очень опасно. Попадется скала или столб постовой — и убьет.

Лейтенант Саломэ вернулся на место. Зажег сигарету — так легче думать. Поезд прибудет в шесть тридцать вечера. С вокзала — в военное министерство. Передать — и прямо в отель. Переспать — и завтра обратно. Таков приказ. Под сукном мундира гремел запечатанный пакет, словно внутри бушевала буря.

В сопровождении сына пришел Лино Лусеро. Лейтенант выждал, пока они подойдут.

— Очень рад… — Он было приподнялся, но Лино положил на плечо руку и не позволил встать, горячо стиснув ему ладонь.

— Куда направляетесь? — спросил Лино. Лейтенант подвинулся, освобождая место рядом с собой.

— В столицу. А вы?

— Едете с поручением?

— Да, вроде так…

Пио Аделаидо, воспользовавшись их разговором, проскользнул на площадку, где ветер бил прямо в лицо. Быть только летчиком. Вот так лететь, как летит сейчас, только с крыльями по бокам. Ветер с размаху стегал глаза, но, опустив на мгновение веки, мальчик снова их поднимал. Нельзя закрывать глаза, если хочешь быть летчиком. Он таращил их навстречу ветру, пыли и дыму. Когда поезд мчится по полям, воздух пахнет по-другому, чем в ущельях меж скал. Там — приземление. Да, в ущельях пахнет землей. Кругом темнота. Одни рельсы. А поезд несется, и вот уже снова поля, а поезд — без рельс, без колес — летит, летит, как стрекоза на дымчатых крылышках…

— Я в парикмахерской слышал, — говорил лейтенанту Лино, — от кого, не помню, но слышал. Много народу было. Не помню, кто рассказывал. Со всеми подробностями. В открытом море, мол, видели подводную лодку. В понедельник. А в среду подлодку опять заметили. Потом узнали, что она получила точные данные о защитных сооружениях Панамского канала у тихоокеанских берегов.

— Плохо дело, — сказал лейтенант. — И мне кажется, если Поло Камей в это влез…

— Потому и покончил с собой…

— Нет, я говорю, если Поло Камей в это влез, то по собственной воле, без ведома правительства.

— Ну, разве что без ведома правительства, но с остальным я не согласен. Камей действовал не по собственной воле.

— А кто же его научил?

— Вот в этом-то и загвоздка…

Письмо самоубийцы стучало под мундиром, словно внутри пакета, заклеенного и запечатанного большой печатью комендатуры, гремели кости.

— В общем, — продолжал Лино, — наше правительство в прескверном положении. Случилось же такое именно теперь, когда нам грозят, соседи с той стороны границы и когда мы вынуждены обратиться за помощью к этим гринго. А они черта с два помогут, узнав, что мы даем сведения японским подводным лодкам.

— Паршивая история! Верно говорят: бедняку сушить белье — с неба ливень льет.

— Кроме того, ходят слухи, что Камей оставил письмо; судья положил его в стол, но оно исчезло. Дурак, нашел время пустозвонить на муниципальных сходках!

— А что вы об этом думаете, сеньор Лусеро?

— То, что все думают: письмо прибрал к рукам какой-нибудь большой чиновник из «Тропикальтанеры», хотя такое объяснение для меня тоже имеет свое «но»…

И он встал, собираясь отправиться на поиски сына, однако тот показался в вагоне. Лусеро снова сел, чтобы закончить мысль, и похлопал ладонью по колену военного.

— …имеет свое «но». Ведь судья и так у них на жалованье, зачем же им красть письмо? Более того. Если письмо не красть, а оставить у судьи, его можно было бы подменить другим, — так легче замести следы, если текст не подходит. Представьте себе, ведь Камей мог написать, что он, мол, получил кругленькую сумму от «Тропикальтанеры» за свои предательские сообщения…

— Но ведь они североамериканцы, те, из Компании…

— Они — ниоткуда… У денег нет отечества… А что, если сообщения были ложные и отправлены лишь для того, чтобы заманить в страшную ловушку какого-нибудь государственного деятеля?

Лейтенант Саломэ, на чьей груди лежало письмо, гордо выпрямился, — ведь это он не допустил, чтобы такой, видимо, важный документ попал в руки чиновнику Компании и даже судье. По губам мазнуло сладким ветром плоскогорья, позади остались соленые дуновения берега; поезд погружался в душистый воздух гор.

Пио Аделаидо встал перед отцом и объявил:

— Папа, я хочу быть летчиком…

Лино легонько пошлепал его по руке в такт подрагиванью вагона и ничего не ответил.

— Папа…

— Ладно, посмотрим…

— По делам едете? — спросил лейтенант.

— По делам. Нужно купить кое-какие сельскохозяйственные машины. Вы, наверное, слышали о Лестере Миде?

— Только то, что говорили о нем на плантациях, сеньор Лусеро. Замечательный был человек.

— Я в жизни своей еще не видел людей такой большой души. Он ведь мечтал объединить производителей бананов и с помощью кооперативов и капитала защитить наши земли от зверского насилования. Если бы он не умер, иные бы песни тут пелись.

— А вы, я вижу, задумали идти по его стопам…

— Да, и потому я отказался ехать в большие города, как Кохубуль и все Айук Гайтаны.

— Они-то клюнули на удочку, наслушались всяких бредней.

— Каждый думает сам за себя.

— Вас многие должны поддержать. Если бы мне разрешили уйти в отставку, я бы с закрытыми глазами пошел с вами работать.

— Поддержат или не поддержат… Спасибо вам на добром слове. Просто я считаю, что при получении наследства это был мой моральный долг — взять вместе с холодным металлом и огонь, озарявший жизнь Лестера Мида и доньи Лиленд.

Это имя еще звенело на губах: Лиленд… И он увидел вдруг пряди ее волос, золотисто-зеленоватых, когда поезд медленно, почти неслышно плыл мимо кладбища срубленных банановых листов. Она уже мертва…

— Папа, сегодня же вечером пойдем в кино…

— Если успеем…

— И ты мне купишь велосипед, и еще купишь ролики…

Жажда, голод и сон обуревали пассажиров, утомленных дорогой и молчаливых. Бесконечно медленно тянулось время.

— Папа, мы пойдем в кино?

— А что вы будете смотреть в кино? — поинтересовался лейтенант.

— Как что? Что покажут. Картинки. Рассеянный, слабый свет лампочек тушевал фигуры пассажиров. Друг на друга смотрели тюки. Тюки на скамьях. Кажется, что дороге конца не будет. Оттого, что все время смотришь на часы.

— Папа, мы пойдем в кино?

— Зачем тебе в кино? Гляди-ка, вон бегут улицы и фонари, люди и автомашины, совсем как в кино…

И вправду похоже — кинематографическое изображение города, куда вихрем ворвался поезд.