Тевтонский орден - Вильям Урбан

С точки зрения наблюдателя, живущего почти шесть столетий спустя, важным является тот факт, что войска Великого магистра нарушили свои порядки, чем воспользовались польские и литовские полки, ведомые Витаутасом. Ученые, отстаивающие версию ложного отступления, задаются вопросами, много ли татар было на службе у Витаутаса, как будто лишь эти степные всадники могли выполнить такой маневр. К сожалению, ни в одном из современных источников нет более подробной информации, чем у Длугожа, о численности войск и не все ученые согласны даже в вопросе о составе польских и литовских войск. Впрочем, это не настолько важно. Татарские отряды не были многочисленными и, насколько известно, не смогли нанести заметный урон своим преследователям. Впрочем, это и не повлияло на результат: то, что на левом фланге ряды ордена были нарушены, привело к последующей победе поляков в центре. До этого момента литовцы несли на себе основную тяжесть сражения, что подтверждают цифры потерь, и продолжали натиск на смешавшиеся ряды противника.

Великий магистр, должно быть, обдумывал мысль об отступлении, но отверг ее. Решение Юнгингена поставить все на массовую атаку на королевский шатер, возможно, было лучшим из имевшихся вариантов. Беспорядочное отступление через лес могло привести точно к такому же поражению; и, разумеется, Великого магистра обвинили бы в том, что он упустил свой шанс добиться полной победы над врагом, который был настолько же измотан, изрядно дезорганизован и, скорее всего, на грани поражения. К этому времени уже тысячи поляков и литовцев пали на поле боя, некоторые полки были разбиты, а другие колебались. Случись так, благодаря случаю или умению, что король или Великий князь пали бы от стрелы, меча или копья, победа могла бы повернуться к Юнгингену.

Полные потери почти не поддаются точному подсчету: самые старые (и самые низкие) подсчеты оценивают их в восемь тысяч человек с каждой стороны. Для ордена это означало, что в сражении погибла половина его воинов. Тысячи других попали в плен, где большинство из них победители зарубили мечами. Лишь светским рыцарям и командорам сохранили жизнь для последующего выкупа. Те, кто выжил, ошеломленные, измученные, часто израненные и безоружные, пробирались позднее вдалеке от поля битвы, в близлежащих городах и замках.

Ягайло и Витаутас, со своей стороны, были не способны поспешить со своими войсками вглубь Пруссии. Потери победителей были также велики. Войска были измотаны, лошади измучены. Литовцы сражались много часов подряд. Поляки также страдали от недостатка сна и воды, напряженного ожидания и последовавшей затем отчаянной битвы. Когда немцы побежали, поляки и литовцы преследовали их десять миль, убивая всех, кого успевали настигнуть, и загоняя остальных в болота и леса, обрекая на почти верную смерть. Когда победители вернулись в лагерь, они нуждались в отдыхе. Самые стойкие отправились за добычей, вернувшись позднее столь же уставшие, как и те, кто не мог уже ступить и шагу с поля боя. Тем временем пехотинцы были заняты на поле боя, собирая оружие, деньги, драгоценности и одежды, приканчивая раненых, убивая простых пленных и погребая мертвых в братских могилах. Польско-литовскому войску требовалась короткая передышка, чтобы отдохнуть и отпраздновать победу, быть может, помолиться, позаботиться о раненых и павших товарищах. Татары и другие нерегулярные части рассыпались по окрестностям, чтобы грабить, насиловать, убивать и жечь, распространяя панику, которая мешала организовать оборону.

Заметного сопротивления им не было. Орден потерял так много кастелянов, протекторов, рыцарей и ополченцев, что сражаться было просто некому. Те, кто выжил, искали убежища, где могли, часто совсем не в намеченных пунктах сбора. Сановники ордена, занимавшие высокие посты, пали почти все до одного: Великий магистр, Маршал, Великий Командор, Казначей и двести рыцарей. Марквард фон Зальцбах, бывший чиновник ордена по отношениям с Литвой и – когда-то – друг Витаутаса, был, очевидно, захвачен в плен людьми Ягайло, а затем обезглавлен по приказу Великого князя: он отказался вести себя смиренно и покорно. Высокомерные и гордые до самого конца, не раскаивающиеся в том, что насмехались над добродетелью матери Витаутаса, Марквард и его товарищи ждали, что с ними обойдутся согласно их статусу. Но даже когда их судьба стала ясна, их отвага не поколебалась. Они с самого начала понимали, что нет ничего хорошего в том, чтобы быть бывшими друзьями Ягайло и Витаутаса.

Некоторые современники полагали, что Танненберг стал для крестоносцев катастрофой, сравнимой с поражением при Никополисе, но большинство были просто поражены громадными потерями людей, коней и снаряжения. Как говорится далее в летописи Позильге:

«Армия – как кавалерия, так и пехота – была полностью разбита, потеряв людей, добро и честь. Погибших было больше, чем можно сосчитать. Да сжалится над ними Господь».

Катастрофа была столь абсолютной и окончательной, что размер бедствия современникам было тяжело охватить. Новость распространилась при дворах Германии и Франции, где старики вспоминали приключения своей юности в Литве и с трудом верили в катастрофу. О сражении узнали клирики, епископы и горожане Ливонии, которые не знали, радоваться им или горевать. В Польше и Литве о победе узнали жены и семьи воинов, которые восторгались успехами своих правителей и благодарили небеса за то, что сохранили жизнь их мужьям, братьям и друзьям. Весть о Грюнвальде дошла до соседних владык, которые, возможно, надеялись на другой исход войны, при котором обе противостоящие армии потерпели бы поражение. Все хотели больше информации, особенно объяснения того, как тевтонские рыцари могли потерпеть столь неожиданное поражение. Ответы на эти вопросы были различными. Тевтонские рыцари говорили о предательстве, размерах вражеского войска, неудачных приказах Великого магистра и неудачной тактике. Поляки довольствовались рассказами об отваге, воинском умении их армии, хорошем командовании и Божьем благоволении.

Пропагандисты ордена усердно старались убедить современников, что катастрофа не столь глобальна, как кажется, что она – суть дело рук дьявола и его приспешников – язычников и схизматиков, и более всего – что в ней виновны сарацины. Кроме того, они заявляли, что теперь еще более чем когда-то требуются крестоносцы в Пруссии, чтобы продолжить дело Господа. Польские пропагандисты также не покладая рук добивались признания своей версии событий, но им недоставало долговременных контактов в Западной Европе, которые были у ордена благодаря многочисленным Reisen. Похвалы Ягайло и его рыцарям пробуждали скорее сочувствие к разгромленному ордену, что было не в интересах Польши. После первого впечатления от новостей, после первых трудных месяцев, в европейских дворах стала преобладать трактовка событий, более благоприятная для ордена.

Современный читатель, отделенный от тех дней шестью столетиями, события которых уменьшают масштабы этой битвы при Танненберге, но не изгоняют ее из людской памяти, вряд ли знает, как понять негативное отношение к тевтонским рыцарям. Сравнения с кайзеровской Германией 1914 года или с гитлеровским Рейхом неоправданы, хотя немцы, жившие в те времена, думали о своих действиях как о национальном отмщении за поражение 1410 года. В контексте событий XX века возникает искушение сказать, что современники Грюнвальдской битвы были правы, утверждая, что в мире существует Божий суд. Приходя к заключению, что тевтонские рыцари заплатили поражением за то, что жили мечом и гордились своим высокомерием, современники легко находили предостережения в Библии: поражение при Грюнвальде стало Господним наказанием Тевтонского ордена за его возмутительное поведение. Гордость его вознеслась слишком высоко, Юнгинген воплощал повсеместно признаваемую склонность членов ордена к гордыне и гневу – и падение его было неизбежным.

Недостатки подобного метода оправдания и подтверждения прошедших событий очевидны: если победа на поле боя отражает волю Господа, тогда татарское владычество в степи и их набеги на польские и литовские границы – также отражение высшей справедливости: Бог наказывает королей, жертвуя тысячами невинных. Эта доктрина Старого Завета с трудом укладывается в рамки Нового. Так не будем же блуждать в туманных просторах популярной психологии или в темных дебрях религиозного национализма, но вернемся к несколько более ясному миру летописей и личных писем.

Борьба мнений современных историков о Грюнвальдской битве и ее последствиях представляет интересный, хотя и запутанный предмет для чтения. Несколько утрируя, можно сказать, что в 60-х годах XX века работы ученых отражали скорее национальные интересы, чем реальные факты. С той поры историки с обеих сторон стали как более вежливы, так и менее уверены в своей непогрешимости. Археологические исследования проливают определенный свет на факты сражения, давая надежду, что проблемы, оставленные литературными источниками, могут быть решены. Политизированные подходы, с которыми описывали все исторические события в Польше и Германии, исчезли вместе с партиями, которые раздували их, так что наконец стало возможным спокойно обсуждать события минувших веков. Самое важное, что с падением коммунистической системы польские и немецкие историки стали относиться друг к другу с терпимостью достаточной, чтобы со вниманием рассматривать чужие идеи. Так что есть причина надеяться, что однажды мы сможем прийти к согласию относительно того, что же произошло на поле у Танненберга и что это значило на самом деле.