Француженки не любят сказки - Лора Флоранд

Еще снимок – тот же мальчишка, но старше на несколько лет. И трудно сказать, кто больше гордится, он или Джейми, когда он стоит рядом с ней, держа в руке диплом. Он выглядит очень серьезным, а у Джейми такой вид, будто она только что плакала.

Джейми Кори.

Она ведь говорила ему о своем богатстве.

Она говорила, что работает над улучшением условий труда, борется с эксплуатацией детей.

И вот неожиданно выяснилось – что все так и есть. Он понимал это.

Понимал, что, когда она выбирала, бросить его или нет, что он делал? Кого он просил бросить? Ребенок, сидевший внутри него в позе зародыша, распрямился, нахмурился и хотел сказать тому мальчишке на фото, чтобы тот отвалил. Что она ему тоже нужна.

Словно ему требовались другие доказательства того, какой он ублюдок.

Словно у нее были когда-либо реальные намерения посвятить себя ему.

Кори. Не такая уж малозначащая фамилия, чтобы ее не упоминать. Он не знал этого, так как она не хотела. Она стремилась сохранить часть своей души в секрете. В безопасности.

Хорошо еще, что она сообщила ему свое настоящее имя.

– Нашей Джейми никогда не нравился паразитический образ жизни, – сказал из дверей ее проклятый тезка. – У нее всегда было свое мнение насчет этого, даже в детстве. Во всем виновата школа. Какой-то левак-преподаватель заморочил ей голову, и нам не удалось вернуть ее в семью.

– Убирайтесь, – негромко прорычал Доминик. – Убирайтесь вон из моего салона.

Миллиардер лишь пожал плечами.

– Она еще не говорила вам о приглашении на ужин?

– Убирайтесь к черту.

– Сегодня вечером. Ее отец тоже прилетит – Мак Кори, нынешний президент «Шоколад Кори».

– Он тоже пускай катится в задницу.

– Я непременно ему передам. Между прочим, это будет настоящий семейный ужин. И мы хотели бы видеть вас на нем как нашего почетного гостя.

Глава 27

С Домиником что-то случилось, подумала Джейми. Он едва сказал ей пару слов, когда она пришла утром после тренировки. А когда поцеловала, его губы были плотно сжаты. Казалось, в нем бурлили горечь и ярость, как в тот первый раз, когда он глядел на нее в салоне Филиппа Лионне. Как тогда, и все-таки гораздо, гораздо хуже. Он сдерживал изо всех сил свой гнев. Не давал ему выйти наружу. Но и не прогонял его. Ей было трудно находиться рядом с ним.

Она стояла под большой шоколадной скульптурой. Вокруг валялись инструменты, всё было усыпано шоколадными стружками, несколько их таяли в волосах Доминика. У нее скривились губы. Он такой большой, такой сильный, рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. И все-таки иногда были моменты, когда ей хотелось прижать его к себе, как маленького мальчика. Ее рука потянулась к нему, пока еще скрытая поверхностью стола, на котором он работал над шоколадными складками одежды. Но тут он поднял на нее глаза, черные и жесткие, и пронзил ее взглядом.

Ее рука опустилась. Она отступила на шаг назад и тяжело вздохнула.

– Что такое – опять тот вопрос, брошу ли я тебя? – Это была основная вещь, из-за которой они спорили в последние два дня.

Его губы сжались еще крепче.

– Возможно.

– А ты… – Она снова вздохнула. Трудно спросить у мужчины, хочет ли он жениться на тебе, когда он ведет себя так враждебно. Когда она решила поднять в спортзале слишком большой вес, ей пришла в голову мысль. Возможно, странная мысль. Они знакомы так недавно, и все-таки ей кажется, что она знает все, что ей надо знать про него. Либо еще до встречи с ним она знала все, что ей надо было знать, – по его розовым бутонам и дикому камню, по вкусу его безумной, темной, страстной души на ее языке. Но теперь еще она знала его силу и его голод, знала то, как он держал ее за руку – словно никак не хотел разжать пальцы и скорее был готов на то, чтобы ему отрубили руку.

Она так долго купалась в его тепле и силе, не сознавая, что он тоже получал от нее столько, сколько ему было нужно. Она смотрела лишь на себя, выздоравливала, брала. Не думала об этом, потому что он, казалось, с готовностью позволял ей пользоваться им. Он так жаждал давать ей еще больше!

Но все-таки она не вполне понимала, что же он от нее получает. Но ведь он что-то же получает! Что-то, что ему отчаянно не хотелось терять.

Она подумала о том десятилетнем мальчишке, осознавшем, что его мать ушла. Что в семье остались только он да отец, через два года отправивший его работать на бойню.

И еще подумала, что, возможно, способность, пусть преждевременная, загадывать далеко наперед была тем самым, в чем они оба нуждались. И что, возможно, если она попросит его, то это залечит пять тысяч ран в его душе. А его «да» сделает ее опять целой, невредимой и здоровой, готовой к тому, чтобы прожить новый день.

Может быть, ей и вправду нужно работать на организационном уровне, управлять всем из Парижа. Кэйд считает, что так она в конечном счете сделает больше добра. Может быть, ей и не нужно возвращаться на плантации. Пока она еще не решила. Прежде она не исключала того, что ее окончательное выздоровление означает разлуку с Домиником. Но… там, в спортзале, у нее перед глазами были Сильван и Кэйд, сидевшие на диване, тесно прижавшись друг к другу. Эта картина вспыхивала в ее памяти каждый раз, когда она выжимала вверх штангу и держала ее на руках, как Атлант держал мир. При помолвке ее сестра и Сильван думали, что все будет так, как они решили – Кэйд откажется от своей жизни и будет жить одной жизнью с Сильваном. Теперь они сомневались, что у них это получится. Но зато у них не было сомнений, что они будут вместе, что бы там ни происходило в их профессиональной жизни.

Доминик работал с угрюмой сосредоточенностью, словно собирался заставить эту статую стать прекрасной, как бы ему ни хотелось расколотить ее на кусочки.

Может быть, она сумеет что-то сделать, если он снова улыбнется ей. Доминик всегда ей улыбался. С того первого раза, когда он ей представился, его глаза теплели при виде ее, как будто на глубокую, темную воду падал солнечный свет.

Она робко провела пальцем по столу, подобрала тонкую стружку шоколада и сунула в рот.

Он проследил взглядом за ее жестом. Кажется, на секунду его губы почти смягчились.

Внезапно он положил на стол резец и наклонился над столом, вцепившись пальцами в край мраморной доски. Сверкнул глазами и прошептал так, словно резал голосом стекло:

– Ты не имела права.

Она поморщилась, не понимая, что она не имела права делать.

– Сидеть тут и есть мой шоколад, да так, словно ты не могла насытиться мной, – злобно прошептал он. – Я люблю тебя. А ты всегда намеревалась уйти. – Его руки так крепко сжали край столешницы, что она хрустнула бы, если бы не была мраморной. Вот почему он вцепился в стол, а не в нее, поняла она.