Была ли альтернатива? (Троцкизм: взгляд через годы) - Вадим Роговин

В особенно сложном положении оказался Лашевич, который на XIII парконференции высмеивал Преображенского и других оппозиционеров за их слова о том, что «они не хотели группировок, а ЦК, — все эти Сталины, Зиновьевы, Каменевы, — силой загнал их туда»[539]. Теперь же Лашевич вынужден был фактически повторить идеи оппозиции 1923 года. Говоря о подавлении свободы мнений внутри партии, он связывал его с тем, что в последние годы в ЦК настоящего коллективного руководства не было. «Вместо коллективного руководства, мы имели целый ряд политических, что ли, если так можно выразиться, комбинаций»[540], — говорил Лашевич. От имени ленинградской делегации он требовал, чтобы по всем спорным вопросам меньшинству была дана возможность высказывать свою точку зрения и защищать её. «Мы хотим, чтобы меньшинству не затыкали рот», — говорил он. Лашевич вынужден был признать, что Троцкий по ряду вопросов, в том числе об аппарате, «говорил не только неверные, но и верные вещи»[541].

Говоря о необходимости восстановления внутрипартийной демократии, коллективного руководства, борьбы мнений в партии, о предоставлении прав меньшинству, деятели оппозиции подчёркивали, что серьёзной помехой утверждению демократических начал партийной жизни стала непомерно возросшая власть Секретариата ЦК, фактически возвысившегося над Политбюро. В силу этого свободное выражение мнений даже внутри ЦК и Политбюро становилось невозможным, что в свою очередь выступало источником фракционности в руководящих органах партии. Если бы Секретариат был в самом деле исполнительным органом Политбюро и Оргбюро, говорил Сокольников, «мы выиграли бы то, что внутри Политбюро был бы в самом деле возможен совершенно свободный обмен мнений… и было исключено образование твёрдо сплочённых групп в Политбюро и Центральном Комитете»[542].

Если в содокладе Зиновьева ещё не был назван по имени главный виновник фактического раскола в центральных органах партии, а вопрос о необходимости коллективного руководства ставился в самой общей форме, то в последующих выступлениях лидеров оппозиции и в заключительном слове Зиновьева был поставлен вопрос о фактическом подавлении Сталиным коллективного руководства. Сокольников и Каменев прямо говорили о необходимости снять Сталина с поста генсека. «Я не могу согласиться с тем, что если в Политбюро, или в ЦК, или на съезде встаёт вопрос о том, как должен быть организован Секретариат, и должен ли тот или другой товарищ быть в составе Секретариата, то это обстоятельство мы должны рассматривать, как попытку внутрипартийного переворота, — говорил Сокольников. — С этим я не согласен. Товарищи, я лично убежден в следующем: я думаю, что влияние и авторитет тов. Сталина, если бы даже он не был генеральным секретарём нашей партии… (Шум и крики). Товарищи, неужели мы в самом деле на съезде партии не можем обсуждать вопрос, который в любой губернской организации можно обсуждать, — кто будет её секретарём… Я думаю, что мы напрасно делаем из вопроса о том, кто должен быть генеральным секретарём нашей партии, и нужен ли вообще пост генерального секретаря, вопрос, который мог бы нас раскалывать… Да, у нас был тов. Ленин. Ленин не был ни председателем Политбюро, ни генеральным секретарём и тов. Ленин, тем не менее, имел у нас в партии решающее политическое слово. И если мы против него спорили, то спорили, трижды подумав. Вот я и говорю: если тов. Сталин хочет завоевать такое доверие, как т. Ленин, пусть он и завоюет это доверие»[543].

Ещё более чётко и резко вопрос о Сталине был поставлен в заключительной части речи Каменева, где назывались пути выхода партии из кризиса, созданного злоупотреблением Сталиным захваченной им необъятной властью. «Мы против того, чтобы создавать теорию «вождя», мы против того, чтобы делать «вождя», — говорил Каменев. — Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику и организацию, стоял над политическим органом. Мы за то, чтобы внутри наша верхушка была организована таким образом, чтобы было действительно полновластное Политбюро, объединяющее всех политиков нашей партии, и вместе с тем, чтобы был подчинённый ему и технически выполняющий его постановления Секретариат… (Шум). …Именно потому, что я неоднократно говорил это т. Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришёл к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба»[544].

После этих слов Каменева накалённость атмосферы съезда достигла предела. Слова Евдокимова «Да здравствует Российская Коммунистическая Партия! Ура! Ура! Да здравствует ЦК нашей партии! Ура! Партия выше всего!» заглушались криками с мест: «Неверно!», «Чепуха!», «Вот оно в чем дело!», «Раскрыли карты!», «Мы не дадим вам командных высот!», «Сталина! Сталина!«… «Да здравствует тов. Сталин!!!» Большинство делегатов встало и под крики «Вот где объединилась партия» устроило Сталину овацию[545].

В этой накалённой атмосфере взял слово Ворошилов, который впервые в истории партии назвал Сталина «главным членом Политбюро» и произнес льстивый панегирик в его адрес. Дав съезду едва ли не мистическое объяснение особой роли Сталина, Ворошилов одновременно невзначай выболтал истинную причину его силы. «Тов. Сталину, очевидно, уже природой или роком суждено формулировать вопросы несколько более удачно, чем какому-либо другому члену Политбюро (Смех)… в разрешении вопросов он принимает наиболее активное участие, и его предложения чаще проходят, чем чьи-либо другие (смех, аплодисменты) … Ещё раз спрашиваю: в чем же тут дело? А дело заключается в том, что у тов. Сталина… имеется в руках аппарат, и он может им действовать, двигать, передвигать и проч.»[546].

После этого большинство съезда встретило в штыки речь Крупской при обсуждении отчёта ЦКК, где она напомнила о том, что Ленин в своих последних работах, в том числе «в специальных заметках, которые известны делегатам, бывшим на прошлом партийном съезде», подчёркивал роль ЦКК в предотвращении раскола, который может неожиданно возникнуть. Обращая внимание делегатов на то, что после смерти Ленина концентрация власти в исполнительно-организационных органах партии усилилась, Крупская говорила: «Один из вопросов, который должен быть продуман съездом, вытекает из того, что в силу нашего устава у нас есть Оргбюро и Секретариат с громадной властью, дающей им право перемещать людей, снимать их с работы. Это даёт нашему Оргбюро, нашему Секретариату действительно необъятную власть. Я думаю, что когда будут обсуждаться пункты устава, надо с большей внимательностью, чем делалось это до сих пор, посмотреть, как разумно ограничить эти перемещения, эти снятия с работы, которые создают в партии часто невозможность откровенно, открыто высказываться… Вы знаете, что и в период предыдущей дискуссии у нас идейная борьба вырождалась в борьбу организационную. Я думаю, что ЦКК не должна была этого допускать… Она поставлена на то, чтобы в вопросах охраны единства партии она сохраняла определённую независимость и объективность мысли. (Голос с места: «Независимость от чего?») Независимость от того, чтобы какой-нибудь отдельный член партии мог повлиять на её мнение… Я думаю, что дело ЦКК, например, было следить за тем, чтобы полемика не принимала нетоварищеских форм. ЦКК должна следить за тем, чтобы в печати не было такого обливания грязью, какое мы видим сейчас»[547]. Если всё это допускать, говорила Крупская, «то все наши благие пожелания о внутрипартийной демократии останутся на бумаге»[548].

Думается, что в выступлениях Крупской на съезде мы вправе видеть отголоски ленинских мыслей — не только потому, что Крупская была, по выражению К. Цеткин, «живой совестью Ленина»[549], его ближайшим и самым верным соратником, но и потому, что она была единственным человеком, с которым Ленин мог делиться мыслями в последний год своей жизни.

Сразу же после Крупской выступил член ЦКК Янсон, который заявил: «…Каждый раз, когда какая-либо группа членов партии начинает атаку на ЦК партии, она ищет в Центральной Контрольной Комиссии какой-то особой беспристрастности». И далее: «О какой независимости здесь говорят? Если здесь говорят о такой независимости, которую проявила в данном деле Надежда Константиновна (Крупская) сама и её нам рекомендует, то я бы не советовал Центральной Контрольной Комиссии применять такие методы в работе»[550].

Как тут не вспомнить слова Куйбышева ещё на XIII съезде партии, который по существу отверг ленинское понимание роли ЦКК как независимого и равноправного с Центральным Комитетом органа, призванного оберегать партию от раскола. «…От нас добивались какой-то самостоятельной линии, какого-то нейтралитета, который бы дал возможность нам «со стороны» подойти к происходящей борьбе и беспристрастно, спокойно расценивать всех дерущихся, хваля и ругая каждого по заслугам, — говорил Куйбышев. — Нам льстили, говорили: «вы орган, выбранный съездом, вы равноправны с Центральным Комитетом, вы отвечаете только перед съездом за свою политику, и поэтому вам нужно иметь свою собственную линию, нужно быть как можно больше независимыми от Центрального Комитета»… Нас убеждали, что мы должны быть беспристрастны, что мы должны быть инстанцией, стоящей над происходящей борьбой. Эта соблазнительная позиция… не соблазнила Центральную Контрольную Комиссию… Мы сразу почуяли, что ЦК в этой борьбе на 100 % прав… И мы безоговорочно и без всякого раздумья пошли вместе с ЦК…»[551]