Страх и наваждения - Елена Семеновна Чижова

сторону заиндевелого стекла, едва различимые в густом белесом тумане, стояли хмурые ели, словно увязшие в снегу. Такой же девственный, нетронутый снег укутывал пустую платформу, когда, сойдя на последней станции, они растерянно переглядывались, словно спрашивали друг друга: идти или не идти. Кое-как сориентировавшись, вышли на дорогу. Ели, стоявшие по обочинам, – Марии казалось, те же самые, на которые она смотрела из окна поезда, – провожали ее колючими взглядами, не сулившими ничего хорошего; будто заранее знали, что ей вскорости предстоит…

По счастью, на турбазе работал фельдшерский пункт. Фельдшер, солидный дядечка, похожий на отставного полковника, сделал обезболивающую блокаду; сказал: везите, часа на три хватит. Потом, когда на чьей-то (Мария не помнит чьей) машине ее везли обратно в город (иначе как бы она дошла до станции, с такой-то ногой!), она, мучительно напрягая слух, ловила – сквозь мерный шум мотора – колючие реплики, которыми – делая вид, будто шевелят оснежёнными ветками, – обменивались стоявшие вдоль белых обочин ели: послушалась бы нас, осталась бы цела…

Боль слегка притупилась. Мария незаметно для себя задремала, ее разбудили голоса. Разговаривали двое: мужчина и женщина. В ватном лекарственном тумане она приняла их голоса за ёлочьи – такие же тихие, глухие, колючие.

– Знать бы, где этот чертов травмпункт…

– Проще до больницы. С острой болью обязаны…

– В крайнем случае заплатим…

– Да в любую, которая ближе… наше дело доставить, сдать с рук на руки…

Боль, пронзившая ее на склоне горы, возвращается. Сидя на кухонной табуретке, как на заднем сиденье чьей-то чужой машины, Мария напряженно вслушивается: голоса вступают по очереди – женский и мужской.

– Нехороший день. Утром, когда собирались, помнишь, я говорила, случится что-то плохое. Ты еще спросил: с кем? Когда ее несли, я увидела, подумала: значит, с ней. Стыдно сказать, обрадовалась.

– В смысле, что не с нами?

– Наверное. Не знаю. Скользкая дорога, боялась, что впилимся. А еще эти ели…

– Ели-то при чем?

– Стоят, качают ветками, перешептываются.

– Слушай, не нагнетай, а то и вправду впилимся. Ну, упала и упала, с кем не бывает…

– Нет, ты не понимаешь. Помнишь, я еще сказала, давай не поедем…

– Не помню. Ладно, сказала. И что?

– Только не смейся… Знаешь, о чем я думаю… Упала она, а должна была я. В последний момент они переиграли.

– Они – это кто!?

– Да говорю же: ели. Подумали и выбрали ее…

Два голоса, женский и мужской, водитель и его жена или подруга – и опять, как тогда, на черно-белой дороге, ни имен, ни лиц; и голова как в тумане, – Мария думает: куда ее везут? Вечером спектакль, главная роль, которую она тáк ждала, готовилась все эти годы, она думает, опоздаю, снимут с роли; голова не в тумане, а в огне. Огонь это ничего, она справится, возьмет себя в руки, фельдшер, похожий на полковника, сделал ей укол, лекарственную блокаду, обещал: часа на три хватит, если соблюдать осторожность, лишний раз не наступать на больную ногу. Мария встает с табуретки, стараясь не хромать, идет в большую комнату; порывшись в одежном шкафу, натягивает спортивные брюки, надевает теплую футболку и длинный вязаный свитер: если Полупрозрачный Господин ее видит, пусть думает, будто она собирается в травмпункт или в больницу; вот именно, в больницу. Она вызовет такси, нарочно скажет водителю, чтобы сделал крюк, свернул на Литейный; надо заехать, отвезти передачу, если он спросит: кому? – она ответит: матери. Сперва в больницу, а потом в театр.

– О, так вы, оказывается, актриса?

– Между прочим, знаменитая. Даже странно, что вы меня не узнали.

– Простите, я редко бываю в театре, можно сказать, совсем не бываю. Длинные смены, придешь домой, включишь телевизор, новости посмотришь – и спать. А вы в телевизоре снимаетесь?

– Разумеется, когда берут интервью.

– Устаете?

– Устаю, но что поделаешь. Интервью – неотъемлемая часть актерской профессии, у зрителей копятся вопросы.

– А про что обычно спрашивают?

– Ох, про что только не спрашивают… Извините, мне трудно разговаривать, я ужасно устала.

В боковом стекле машины, как в рамке, пустой больничный двор; желтое здание с белыми колоннами – привычная желтизна размыта светом уличных фонарей.

Однажды ей попалась старинная фотография. Двор Мариинской больницы, посреди двора памятник: лысоватый человек в военной форме, украшенной массивными эполетами. У подножия постамента собралась публика: дамы в нарядных платьях; солидные господа – в орденах и орденских лентах. Особняком выстроились сестры милосердия. Белоснежные фартуки на бретелях; головные уборы, похожие на пелерины. У всех, представленных на фото, напряженные лица. Кто-то, она уже не помнит кто, объяснил: оказывается, все дело в выдержке. Перед Первой мировой фотографическая съемка требовала времени. Это сейчас – щелкнул, и готово.

Я вижу.

Такси подъезжает к служебному входу. Расплатившись с на диво предупредительным водителем, Мария выходит из машины. Теперь, когда ее выбрали, назначили на главную роль – вместо скоропалительно уехавшей Надежды, – ей следует являться заранее, минимум за час-полтора: побыть одной, посидеть в тиши гримерки (с этой точки зрения отъезд подруги более чем кстати, Надежда ужасная болтушка). От того, как она сыграет, зависит будущее спектакля. Она думает: мое, мое будущее.

Из полумрака фойе, где развешены портреты ее великих предшественников, доносятся тихие, еле слышные голоса – слов не разобрать, но Мария не сомневается, ее предшественники желают ей успеха – кто как не они! Успех, который они в свое время испытали, даровал им бессмертие. Жизнь после жизни…

Она идет, едва заметно прихрамывая. На доске, справа от директорской двери, трехзначное число: последняя цифра накренилась, Мария думает: надо бы поправить. Или уже не надо? Прежняя жизнь закончилась; у той, что начнется после сегодняшнего спектакля, будет новый счет дней… Мария останавливается у двери в гримерку. Перед тем как войти, она оборачивается – больше по привычке: невозможно себе представить, чтобы Полупрозрачный Господин проник в театр; его власть заканчивается на пороге ее квартиры, сюда его попросту не пустят, потребуют предъявить пропуск, если не пропуск, тогда билет.

Раскладывая на старой, видавшей виды столешнице разноцветные коробочки с гримом, она думает: ах, как ловко мы его обманули – она и этот удивительно заботливый, деликатный водитель. Жаль, не спросила его имени и фамилии, написала бы благодарность, водителю было бы приятно; не всякому выпадает такое счастье – благодарность знаменитой актрисы; через много лет, состарившись, он будет рассказывать внукам… А все же – Мария невнимательно перебирает кисточки со следами засохшего грима, – что предпримет Полупрозрачный Господин, когда обнаружит, что его безраздельная власть над нею кончилась… Наверняка придет в ярость, будет ползать по квартире, тыкаться