Жизнь Клима Самгина (Часть 3) - Максим Горький

- Лидии дом не нравился, она хотела перестраивать его. Я - ничего не теряю, деньги по закладной получила. Но все-таки надобно Лидию успокоить, ты сходи к ней, - как она там? Я - была, но не застала ее, - она с выборами в Думу возится, в этом своем "Союзе русского народа"... Действуй!

Самгин пошел и дорогой подумал, что он утверждает в правах наследства не Турчанинова, молодого, наивного иностранца, а вдову купца первой гильдии Марину Петровну Зотову.

"Хищница, - думал он. - Становится все более откровенной, даже циничной".

Но возмущался он ее жестокой страстью холодно - от ума, убежденный, что эта страсть еще не определяет всю Марину. Да и неудобно ему было упрощать ее, - он чувствовал, что, упрощая Зотову, низводит себя до покорного слуги ее грубых целей. Но ее ум не может быть ограниченным только этими целями. Она копит деньги, наверное, не ради только денег, а - для чего-то. Для чего же? Он не мог бы объяснить, как сложилось и окрепло в нем это убеждение, но убеждение сложилось крепко. В конце концов он обязан пред самим собою знать: чему же он служит?

Лидия приняла его в кабинете, за столом. В дымчатых очках, в китайском желтом халате, вышитом черными драконами, в неизбежной сетке на курчавых волосах, она резала ножницами газету. Смуглое лицо ее показалось вытянутым и злым.

- Ах, знаю, знаю! - сказала она, махнув рукою. - Сгорел старый, гнилой дом, ну - что ж? За это накажут. Мне уже позвонили, что там арестован какой-то солдат и дочь кухарки, - вероятно, эта - остроносая, дерзкая.

И, хлопнув обеими руками по вороху газет на столе, она продолжала быстро, тревожно, с истерическими выкриками:

- Но - что будет делать Россия, которая разваливается, что - скажи? Царь ко всему равнодушен, пишут мне, а другой человек, близкий к высоким сферам, сообщает; царь ненавидит то, что сам же дал, - эту Думу, конституцию и все. Говорят о диктатуре, ты подумай! О диктатуре при самодержавии! Разве это бывало? - Наклонив голову, она смотрела на Самгина исподлобья, очки ее съехали почти на кончик носа, и казалось, что на лице ее две пары разноцветных глаз. - По всем сведениям, в Думу снова и в массе пройдут левые. Этим мы будем обязаны авантюристу Столыпину, который затевает разрушить общину, выделить из деревни сильных мужиков на хутора... Самгин сказал:

- Ты, кажется, сочувствовала этой реформе?

- Нет, - резко сказала она. - То есть - да, сочувствовала, когда не видела ее революционного смысла. Выселить зажиточных из деревни - это значит обессилить деревню и оставить хуторян такими же беззащитными, как помещиков. - Откинулась на спинку кресла и, сняв очки, укоризненно покачала головою, глядя на Самгина темными глазами в кружках воспаленных век.

- Впрочем - я напрасно говорю, я знаю: ты равнодушен ко всему, что не разрушение. Марина сказала о тебе: "Невольный зритель..."

- Вот как? - спросил Самгин, неприятно удивленный. - А - что это значит?

- Это - ужасно, Клим! - воскликнула она, оправляя сетку на голове, и черные драконы с рукавов халата всползли на плечи ее, на щеки. - Подумай: погибает твоя страна, и мы все должны спасать ее, чтобы спасти себя. Столыпин - честолюбец и глуп. Я видела этого человека, - нет, он - не вождь! И вот, глупый человек учит царя! Царя...

Самгин слышал ее крики, но эта женщина, в широком, фантастическом балахоне, уже не существовала для него в комнате, и голос ее доходил издали, точно она говорила по телефону. Он соображал:

"Вот как говорит Марина про меня..."

Он слышал: террористы убили в Петербурге полковника Мина, укротителя Московского восстания, в Интерлакене стреляли в какого-то немца, приняв его за министра Дурново, военно-полевой суд не сокращает количества революционных выступлений анархистов, - женщина в желтом неутомимо и назойливо кричала, - но все, о чем кричала она, произошло в прошлом, при другом Самгине. Тот, вероятно, отнесся бы ко всем этим фактам иначе, а вот этот окончательно не мог думать ни о чем, кроме себя и Марины.

"Невольный зритель? Это - верно, я сам говорил себе это".

Лишь на минуту он вспомнил царя, оловянно серую фигурку маленького человечка, с голубыми глазами и безразлично ласковой улыбкой.

"Равнодушен и ненавидит... Несоединимо. Вернее - презирает. А я ненавижу или презираю?"

Он невольно усмехнулся и вызвал у Лидии взрыв негодования.

- Неужели тебя все это только смешит? Но - подумай! Стоять выше всех в стране, выше всех! - кричала она, испуганно расширив больные глаза. Двуглавый орел, ведь это - священный символ нечеловеческой власти...

Самгин не заметил, когда и почему она снова заговорила о царе.

- Мы все - двуглавые, - сказал он, вставая. - Зотова, ты, я...

- Что ты хочешь сказать? - спросила Лидия и тоже встала.

Вслушиваясь в свои слова, он проговорил, надеясь обидеть Лидию:

- Царь, вероятно, устал от этой возни и презирает всех...

- Он? Помазанник божий и - презрение к людям? - возмущенно вскричала Лидия. - Опомнись! Так может думать только атеист, анархист! Впрочем - ты таков и есть по натуре.

Она безнадежно покачала головой, затем, когда Самгин пожимал ее руку, спросила:

- Здесь у всех ужасно потные руки, - ты заметил? "Дура. Бесплодная смоковница, - равнодушно думал Самгин, как бы делая надписи. - Насколько Марина умнее, интереснее ее..."

И, поставив рядом с Мариной голубовато-серую фигурку царя, усмехнулся.

Город беспокоился, готовясь к выборам в Думу, по улицам ходили и ездили озабоченные, нахмуренные люди, на заборах пестрели партийные воззвания, члены "Союза русского народа" срывали их, заклеивали своими.

Все это текло мимо Самгина, но было неловко, неудобно стоять в стороне, и раза два-три он посетил митинги местных политиков. Все, что слышал он, все речи ораторов были знакомы ему; он отметил, что левые говорят громко, но слова их стали тусклыми, и чувствовалось, что говорят ораторы слишком напряженно, как бы из последних сил. Он признал, что самое дельное было сказано в городской думе, на собрании кадетской партии, членом ее местного комитета - бывшим поверенным по делам Марины.

Опираясь брюшком о край стола, покрытого зеленым сукном, играя тоненькой золотой цепочкой часов, а пальцами другой руки как бы соля воздух, желтолицый человечек звонко чеканил искусно округленные фразы; в синеватых белках его вспыхивали угольки черных зрачков, и издали казалось, что круглое лицо его обижено, озлоблено. Слушали его внимательно, молча, и молчание было такое почтительно скучное, каким бывает оно на торжественных заседаниях по поводу годовщины или десятилетия со дня смерти высокоуважаемых общественных деятелей.

Говорил оратор о том, что война поколебала международное значение России, заставила ее подписать невыгодные, даже постыдные условия мира и тяжелый для торговли хлебом договор с Германией. Революция нанесла огромные убытки хозяйству страны, но этой дорогой ценой она все-таки ограничила самодержавие. Спокойная работа Государственной думы должна постепенно расширять права, завоеванные народом, европеизировать и демократизировать Россию.

Он замолчал, поднял к губам стакан воды, но, сделав правой рукой такое движение, как будто хотел окунуть в воду палец, - поставил стакан на место и продолжал более напряженно, даже как бы сердито, но и безнадежно:

- Меньшевики, социалисты-реалисты, поняли, что революция сама по себе не способна творить, она только разрушает, уничтожает препятствия к назревшей социальной реформе. Они поняли, что культура невозможна вне сотрудничества классов. Социалисты-утописты с их мистической верой в силу рабочего класса - разбиты, сошли со сцены истории. Все понимают, что страна нуждается в спокойной, будничной работе в областях политики и культуры. В конце концов - всем необходимо отдохнуть от жестоких потрясений пережитой бури. Пред нами - грандиозная задача: поставить на ноги многомиллионное крестьянство. И - еще раз: эволюция невозможна без сотрудничества классов, - эта истина утверждается всей историей культурного развития Европы, и отрицать эту истину могут только люди, совершенно лишенные чувства ответственности пред историей...

Для того чтоб согласиться с этими мыслями, Самгину не нужно было особенно утруждать себя. Мысли эти давно сами собою пришли к нему и жили в нем, не требуя оформления словами. Самгина возмутил оратор, - он грубо обнажил и обесцветил эти мысли, "выработанные разумом истории".

Самгин почувствовал необходимость освежить и углубить доводы разума истории, подкрепить их от себя, материалом своего, личного опыта. Он пережил слишком много, и хотя его разум сильно устал "регистрировать факты", "системы фраз", но не утратил эту уже механическую, назойливую и бесплодную привычку. Бесплодность накопления опыта тяготила и смущала его. Он не хотел сознаться, что усвоил скептическое отношение Марины к разуму, но он уже чувствовал, что ее речи действуют на него убедительнее книг. И, наконец, бывали моменты, когда Самгин с неприятной ясностью сознавал, что хотя лицо "текущего момента" густо покрыто и покрывается пылью успокоительных слов, но лицо это вставало пред ним красным и свирепым, точно лицо дворника Марины.