Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Третья. - Алексей Хренов

— Ты же понимаешь, что этот твой якобы герой — огромная проблема?

Белкин не улыбнулся, но в его глазах мелькнула странная искорка.

— Все мы здесь — чьи-то проблемы, товарищ Орлов.

Орлов не обратил внимания на подтекст, он уже представлял, как его доклад отправится в Центр, как закрутится машина, как начнётся расследование…

Вторая половина июня 1937 года. Небо над горной грядой перед Мадридом.

Лёха скептически окинув взглядом набитый салон. Испанец Рауль, жизнерадостный парень со смуглой кожей и белоснежной улыбкой, которая, казалось, не сходила с лица даже в самые напряжённые моменты, спокойно сидел на мешках, набитых динамитом.

— Тебе только сигары не хватает! — пошутил наш временный ночной извозчик.

— А можно? — Рауль потянулся куда себе за спину...

— Нет! Нет! Не вздумай! — с Лёхи разом слетела вся его весёлость.

"Нда уж! Постал Гостподь помощничков, один веселее другого! Главное – не тряхнуть самолёт при посадке", — с мрачным весельем подумал Лёха, — а то устроим новогодний фейерверк в конце июня на радость аборигенам.

Самолёт был нагружен по максимуму и, похоже "Шторьх" чувствовал себя неважно. Лёха, добавляя газ, ощутил, как машина нехотя пошла в разгон, словно вырываясь из липкой паутины земного притяжения. Винт загудел, двигатель натужно зарычал и спустя несколько напряжённых секунд колёса оторвались от земли, и они на пару с Раулем и динамитом начали медленно набирать высоту.

"А ничего ослик-то наш, вполне бодро тащит тележку полную поклажи," – с лихорадочным весельем подумал пилот табуретки, выжимая из машины всё, что можно.

— Ты бы хоть немного поволновался, что ли! – обернулся к нему Лёха, посмотреть, как там себя чувствует его единственный пассажир.

Позади Рауль, несмотря на опасный груз под задницей, чувствовал себя вполне бодро и даже насвистывал какую-то веселенькую мелодию.

— А зачем! Если рванёт, прилетим прямо к Господу со всей иллюминацией! Волноваться уже поздно будет, amigo! – весело отозвался Рауль.

Лёха не нашёл, что можно возразить по существу на такую точку зрения и сосредоточился на полёте.

Светила полная луна, серебристым светом заливая равнины и холмы. Под ними молочно-серыми пятнами расстилались поля, между которыми извивались тонкие линии дорог. Вдалеке, темнея глухими провалами, угадывались леса и перелески.

На подлёте к аэродрому наш оператор доставки снова дал круг, старательно обходя аэродром франкистов. Там где то стояли патрули, и оставалось надеятся , что никто не заметил летающий в небе силуэт.

Где-то левее, за холмами, спал город Авила, превращенный франкистами в тыловой форпост снабжения окресной группировки.

Выйдя в район высадки, Лёха начал делать плавные круги, стараясь разглядеть пару огоньков, но пока кроме темноты за бортом он ничего не мог увидеть.

Мотор глухо тарахтел, тяжёлый запах горелого бензина уносился прочь от самолётика. Лёха ощущал, как напряжение разливается в воздухе и кабина заполняется опасностью – слишком долго они тут крутятся.

Внезапно по плечу его начал бить Рауль.

— Туда! Разворачивайся! Туда! – испанец махал рукой куда-то в правую сторону от полёта.

Лёха резко развернулся, всматриваясь в темноту.

И тут он увидел их. Два еле заметных красных огонька мерцали внизу, словно глаза какого-то зверя, притаившиеся в ночи.

"Ну наконец-то!" – облегчённо выдохнул пилот, строя заход на посадку.

По сравнению с посадкой на дорогу прошлой ночью, здесь его мотало и трясло, как экскременты человеческой жизнедеятельности в проруби. Зубы клацали, и он мечтал сказать этим двум товарищам всё, что думает об их умственных способностях, раз они смогли найти такую "прекрасную" полосу для посадки.

Лёха яростно работал штурвалом и педалями, пытаясь удержать самолёт на посадочной прямой. Но мелкие кочки и неровности подбрасывали их так, что Рауль, наконец-то перестав улыбаться, перешёл на испанскую ненормативную лексику, отчаянно цепляясь за мешки с динамитом.

Самолёт трясло и болтало так, что казалось, он вот-вот развалится на запчасти. Колёса то и дело подпрыгивали, теряя сцепление с грунтом, а каждый новый удар по шасси отдавался в позвоночник гулким эхом тревоги.

"Главное — не перевернуться. Главное — не слишком резко. Главное — не рвануть к чёртовой матери вместе с этим самолётом, динамитом и вообще всей затеей!" — как заклинание проговаривал он слова.

Лёха выдохнул сквозь стиснутые зубы, не сразу осознавая, что посадка окончена.

Фейерверка не случилось.

Он закрыл глаза на секунду, позволил сердцу сбавить бешеный ритм, а потом резко поднял голову и посмотрел вперёд.

Из темноты к самолёту уже бежали две фигурки.

Вторая половина июня 1937 года. Аэродром франкистской авиации не далеко от города Авила.

Гауптман, что в нормальной табели о рангах соответствует капитану, Хервиг Кнюппель покачивался на стуле, закинув ноги на деревянный ящик и глядя на тёмное небо над Авилой. Жаркий день незаметно уже перешел в душный и какой то липкий вечер, воздух всё ещё стоял неподвижно, накрывая лагерь вязким, тяжёлым маревом.

*****

Что бы понять состояние души гауптмана надо бы сделать небольшое лирическое отступление. Капитан совершенно искренне возмущался своими родителями. Как! Ну как можно было назвать его Хервигом при фамилии Кнюппель?! "Herwig Knüppel" Кнюппель — это колотушка, предмет для нанесения тупых травм, а Хервиг — они слепили из Хера и Вига - сочетание "войска" и "борьбы". Родители, конечно, думали, что он вырастет Суровым Воином... Но не срослось!

В училище приятели очень быстро осознали комичность ситуации и, скрестив имя и фамилию, придумали прозвище, которое, к ужасу Кнюппеля, прилипло к нему намертво.

Herr-Wumms-Knupps - В адаптации для русского читателя скоре ближе к Хер Бац-Бац или, тут автор проявляет некоторую вольность в переводе, - ЖеПе Колотушка.

Сначала он пытался сопротивляться, дрался, возмущался, даже пытался придумать себе другое прозвище — но было поздно. Стоило ему появиться в коридоре, как кто-то обязательно ухмылялся, хлопал его по плечу и радостно восклицал:

— Хервиг, ты ли это, ЖеПе Колотушка?!

Это имя преследовало его повсюду. В училище, на фронте, в казарме, даже в госпитале однажды медсестра, к которой