Фея Семи Лесов - Роксана Гедеон

– Вы уходите?

Я обернулась. Мне приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы клубок горьких слез не выплеснулся наружу.

– Никогда больше не ищите со мной встречи, сударь, – дрожащим голосом произнесла я.

Он ступил шаг ко мне, но я поспешно отпрянула. Он остановился.

И я ушла.

Стрела довольно заржала, когда я поставила ногу в стремя, и я изо всех сил хлестнула ее кнутом. Как это животное смеет радоваться в такую минуту?

Я никогда не смогу забыть той дороги из Крессэ в Сент-Элуа. Слезы застилали мне глаза, я ехала не разбирая дороги. Тупая боль досадно жгла меня огнем.

А на небе ярким желтым кругом сияла луна, освещая и дорогу, и Содрейский лес, и темные, поросшие травяно-зеленым дягилем, болота.

Наступил туманный промозглый октябрь, когда из болот прекращают подыматься ядовитые испарения, а вязкая отвратительная топь покрывается тоненькой обманчивой коркой твердой почвы. В такое время совершать прогулки в лес стало опасно.

В камине потрескивали дрова – неделю назад из-за холодов пришлось затопить. Но я все равно мерзла и, подобрав под себя ноги, куталась в кашемировую шаль.

Осень в Бретани была скучной. Бесконечный дождь, туман, слякоть, раскисшие дороги и тоска, тоска… Лишь пурпур буков и медь каштанов, видневшихся за окном, слегка оживляли эту картину. Но все равно в Бретани не было той золотой осени, что так радовала глаз в Санлисе, когда весь наш монастырь казался объятым пламенем, а воды Уазы несли мириады осенних листьев. Когда я выходила в парк, опавшая листва не шуршала у меня под ногами, а покорно мялась. Осенние дожди сделали ее некрасивой и расползшейся. По этой причине мне уже не нравилось гулять в парке, сидеть возле холодного глубокого пруда.

Странная была осень: хмурая и мрачная, без единого проблеска солнца, с бесконечными морскими влажными ветрами, приносившими сырой запах йода и водорослей… Было холодно, как в погребе, и как бы я ни одевалась, холод все равно заползал под одежду.

Я молча сидела, свернувшись в теплом кресле клубком, и смотрела на облетающий парк, виднеющийся за мутноватыми от дождя стеклами, на белую шестисотлетнюю стену ограды… Свинцово-серые тучи на небе все собирались и собирались, становясь гуще и темнее, но дождя еще не было, и лишь все меньше света пробивалось сквозь завесу облаков. Только полдень, а в комнате уже стоят сумерки.

Мне было тоскливо и скучно, до того тоскливо, что слезы набегали на глаза, и я не знала отчего.

Я прощалась с Нижней Бретанью, ее дремучими лесами и бесконечными небесными глубинами, ее бескрайними розовыми гречишными полями и черными озерами, ее туманами, изумрудной зеленью и ежевикой… Я расставалась с Сент-Элуа и виконтом де Крессэ. Быть в этих краях мне оставалось всего лишь сутки. Чемоданы уже уложены, замок опустел, шаги гулко раздавались под каменными сводами. Завтра утром здесь останутся только Жильда и еще несколько слуг-бретонцев. По этой причине розовощекая Каролина, отцовское увлечение, выглядит грустной: ее не берут в Париж…

Я пыталась читать, но мои глаза равнодушно и непонимающе пробегали по знакомым строкам «Страданий юного Вертера»… Может быть, взять Вольтера? Но если кто-нибудь войдет, меня не похвалят за такое чтение… Да и вставать мне не хотелось. Я так хорошо пригрелась в кресле…

Дверь скрипнула, и тихими робкими шагами вошла Аврора – такая наивно-важная в своем тяжелом платьице из жемчужно-серой тафты, с огромным голубым бантом в русых волосах.

– Маргарита всех зовет в столовую.

– На второй завтрак?

– Да.

– Ты просто ангел, – прошептала я, привлекая девочку к себе. – Только на тебя эта проклятая осень не действует.

– Завтра вы возьмете меня с собой, да?

– А как же иначе? Та поедешь с нами.

Я давно решила взять девочку в Париж, преодолев сильное сопротивление отца, не желающего удовлетворять мои причуды.

– Ты меня любишь, Аврора? – спросила я. Она обняла меня за шею.

– Да, мама Сюзанна. Даже больше, чем Маргариту. Мне было смешно слышать, как она произносит это «мама Сюзанна». Такое обращение делало меня совсем взрослой, но если уж Аврора привыкла называть меня так, то от своей привычки не отступится.

– Мы с тобой всегда будем вместе?

– Да, мама Сюзанна.

– И ты всегда будешь меня любить?

– Да, мама Сюзанна.

– Ты – дитя лесов, – проговорила я шепотом. – Лесная фея. Ты бретонка. Париж тебе не понравится…

Аврора смотрела на меня, мало что понимая. Эти большие доверчивые глаза, темные крохотные губки, капризно вздернутый носик… Какой же она будет красавицей, когда вырастет! Мне оставалось только вспомнить слова бородатого тучного рыбака Ремо: «В ее глазах утонет не один парень!» Ремо сказал это обо мне. Но мог бы сказать это и об Авроре…

– У тебя только я, у меня только ты… Мы никогда не расстанемся.

Скрипнула дверь.

– Можно к тебе, Сюзанна?

Я обернулась. Стоя на пороге, старая маркиза вопросительно смотрела на меня, сжимая в руках вязание. В последнее время она сильно сдала. Как-никак, шестьдесят девять лет…

– Да, тетушка, – сказала я, снимая Аврору с колен. Девочка тут же ушла. Маркиза относилась к ней неодобрительно.

– Как вы любите уединение, Сюзанна. Заберетесь в эту мансарду на долгие часы… Ведь здесь, наверное, скучно.

– Перед веселой жизнью в Париже можно немного и поскучать. Мой гардероб уже отправили?

– Да, еще вчера… Тебе так хочется в Париж?

– Не знаю, тетушка. Но ведь я должна туда ехать.

– Вы не знаете еще прелестей парижского света… Он очарует вас, дорогая. Кроме того, Филипп выхлопотал для вас место фрейлины ее величества. Это большая честь. При королеве состоят самые знатные дамы королевства.

– Да, как видно, у моего отца много забот, – произнесла я иронично.

Маркиза насторожилась.

– Что вы имеете в виду?

– Я только хотела сказать, что отцу не мешало бы позаботиться не только обо мне, но и о крошке Каролине. Ее располневшая талия наталкивает на некоторые размышления…

То, о чем я не осмеливалась намекнуть отцу, я легко говорила в глаза тетушке.

Маркиза вспыхнула как кумач. По ее виду было ясно, что она не ожидала от меня такой откровенности.

– Ах, тетушка, не надо притворства! Вы не хуже меня знаете, что творится под крышей этого дома. Каролина каждую ночь стелила отцу постель, а поскольку он не старик и не утопленник, то пользовался ею не только как горничной. Я не ребенок и все понимаю. Не понимаю только, почему вы так краснеете. Похоже, мой будущий брат или сестра нисколько вас не радует.

– Боже, дитя мое, да это же неприлично – то, что вы говорите!