Император и ребе, том 1 - Залман Шнеур

что война России с турками давно закончилась подписанием мира в Яссах и что светлейший князь Потемкин, покровитель французских дворян, уже давно умер, а сам он, этот низенький артиллерийский офицерчик, понимает теперь, на каком дурном французском было написано его нахальное письмецо. Он видит это ясно по первому черновому наброску, который с тех пор остался среди его бумаг… Да, все другие на его месте уже отчаялись бы, но он — нет.

Письмецо это было написано еще в 1791 году. То есть еще до его отъезда домой, к матери в Аяччо, в отпуск. А с тех пор он сильно продвинулся в изучении французского. Теперь он видит, что в его тогдашнем письме была примесь его родного языка, то есть итальянского диалекта, распространенного на Корсике… Кроме того, теперь он сам видит, что было немного неуместно доверять бумаге то, что надо держать в кулаке, как фант. Было нелепо писать: «Новая стратегия, которую я предлагаю вашему величеству, базируется на совершенно иных принципах войны. Легкая артиллерия занимает здесь место дорогой тяжеловоорженной кавалерии…»

Умный игрок не открывает карты прежде, чем началась игра, тем более прежде, чем его пригласили к карточному столу… А он поторопился. Поставил телегу впереди лошади. Начал хвастаться своими новыми стратегиями и планами завоеваний.

«А что касается пехоты, — так там было дальше написано, — стоимость ее содержания сокращается на две трети посредством быстро вводимой системы контрибуций деньгами и провиантом, как только победоносная армия врывается во вражескую страну…»

И кто знает, дошло ли это письмо в полуварварскую столицу. Почта ненадежна в такое революционное время, а русские дороги дурны. Он ведь с самого начала говорил себе, что так быстро ждать ответа не стоит… Но вести о возвышении графа Ланжерона в Крыму и о высоком посте, полученном герцогом Иммануэлем Ришилье в новооткрытом порту Одесса, быстро доходили из далекой России к изголодавшемуся и терроризируемому парижскому населению. Из уст в уста передавались они, вызывая восторг и заставляя широко распахиваться глаза. И каждый еще и разукрашивал эти вести соответственно своей фантазии. Россия выглядела в этих историях чудесной страной, изобилующей мясом и рожью. Вино там, в отличие от милой Франции, не производится, виноград не растет, зато водка льется рекой. Водку тоже пить можно… Возможности для карьеры там так же широки, как русские степи и русские реки. За это можно смириться и с продолжающейся полгода зимой, и с медведями, которые бродят там без стыда и без совести между деревнями…

Такие слухи разжигали у всех аппетиты и скрытые амбиции. И еще сильнее, чем на среднего гражданина, они повлияли на самоуверенного быстроглазого артиллерийского офицерчика, на жажду власти, таившуюся в нем с детства, чуть ли не с тех самых пор, когда ему исполнилось одиннадцать лет, когда он еще были тощеньким, бледненьким кадетом военного колледжа в Бриен-ле-Шато.

С упорством маньяка, который вбил что-то себе в голову и сам не может от этого отделаться, Наполеоне Буонапарте все еще ждал, что вот, в одно прекрасное утро Жаклин, молоденькая дочка консьержки дома, где он жил, откроет дверь и подаст ему большое, загадочное письмо с двуглавым орлом на сургуче — приглашение в далекий и еще более загадочный Петербург.

На фоне такого сильного стремления ничтожной казалась даже угроза, что сейчас, во время волны террора, такое письмо может попасть в руки революционной власти и быть вскрыто ее представителями, которые уже не доверяют даже своим единомышленникам и соратникам и поставили вне закона собственных депутатов-жирондистов, отправляют на гильотину собственных генералов и поставщиков провианта и ослабляют тем самым свою опору — армию.

Секретов в таком письме быть не могло. Это же просто письмо из далекого государства, даже не граничащего с Францией, но приглашающего к себе талантливого французского офицера, чтобы брать у него уроки артиллерийского искусства… Это дело чести! Но Екатерина II известна своей ненавистью к санкюлотам и поддержкой, которую она оказывает бежавшим французским дворянам. А этого уже достаточно, чтобы получателя письма пригласили в известное место и революционный прокурор Фукье-Тенвиль[160] задал бы ему несколько вопросов. Девять из десяти людей, которым он задавал свои вопросы, становились кандидатами на то, чтобы подставить шею под косой нож большой и почетной гильотины на самой красивой площади Парижа…

Но пусть уж будет что угодно, лишь бы только наполнить эту пустую жизнь, покинуть бедную чердачную квартирку… В глубине души ему уже осточертело его второе отечество, Франция, точно так же, как и первое… То есть как полуитальянская, полная противоречий Корсика, откуда он был родом и откуда ему едва-едва удалось вырваться. Он бежал от старого ура-патриота Паоли,[161] который трудится ради надуманного освобождения острова под эгидой англичан. Из-за этого Наполеоне полностью рассорился с ним: если уж быть вассалом иностранного государства, то Франция как-то ближе и симпатичнее, чем разбойничья и абсолютно чуждая Англия…

Подобная позиция, высказанная публично, привела к конфликту между домом Буонопарте и Паоли. Вдовствующей матери Наполеона с семью детьми пришлось перебраться с Корсики в Марсель, где они питались пустой чечевичной похлебкой. А сам он — первоисточник таких бед своей семьи — мыкается здесь, в Париже, в чердачной комнатушке у мутной Сены и ждет осуществления своих грандиозных планов на чудесную карьеру. Он ждет… А его товарищи-офицеры относятся без особого восторга к геройству, которое он проявил, к его бегству и жертвам, принесенным ради Французской Республики. Они не могут простить ему итальянского акцента, сдержанности и того, что он только хмурится, когда его приглашают сыграть в карты, попьянствовать или предаться другим дешевым развлечениям. Его, кстати, уже даже приглашать перестали. Оставили с его книгами. В обществе запыленных и потертых Платона, Макиавелли, Руссо. Его оставили в покое, но он знает, что за глаза над ним смеются из-за маленького роста, из-за псевдоцезарианского профиля, из-за короткой шеи. Смеются над его длинным именем Наполеоне, которое так не подходит к его аксельбантам и жесткой манере держаться. Даже его больших способностей в артиллерийском искусстве, которые он проявлял в гарнизоне и на полевых маневрах, ему не хватало, чтобы защититься от всех скрытых и явных словесных шпилек.

Чтобы выглядеть хотя бы немного мужественнее и сильнее, он носил высокую армейскую шляпу с большой кокардой цветов французского триколора. В этой шляпе он выглядел как молодой петух с высоким, даже немного чересчур высоким черным гребнем. И он носил кавалерийские ботфорты на высоких каблуках. Это немного увеличивало его рост и позволяло чувствовать себя немного увереннее, когда он смотрелся в зеркало. Но