Здравствуй, Чапичев! - Эммануил Фейгин

— Не хочу, — заявила она.

— Чего не хочешь?

— Учиться не хочу.

— Но это же нн-нужно и тт-ты…

Я. стал даже заикаться от волнения, так хотелось мне убедить рыжеволосую в пользе грамотности. Но она упрямо тряхнула копной своих пышных волос.

— Не хочу. Зачем мне? Меня и так замуж возьмут.

— Что ты болтаешь? — возмутился я. — Ты еще маленькая, тебе рано думать об этом.

— Чего там рано. Самое время. Оглянуться не успеешь, как я уже подрасту.

— Дура ты набитая. Воображаешь своей медной башкой, что женихи драться из-за тебя будут. Да кто тебя возьмет, такую рыжую!

— Не бойся, возьмут, — рассмеялась она и, видимо, для убедительности прищелкнула языком: — Да ты первый возьмешь.

— Я?! — меня словно в пылающую печь бросили. Как она узнала? Откуда она могла знать, о чем я мечтал этой ночью. Тайно мечтал. Робко. И еще горячо спорил с этой своей мечтой: нехорошо, нечестно, когда делаешь добро, думать о награде. И все же не переспорил, не стал изгонять мечту, потому что вдруг понял — она чистая, бескорыстная. Ведь мечтал я о чем-то очень далеком, почти недосягаемом. Но девчонка догадалась о моей тайне. Теперь все рухнуло. Остался только стыд. Невыносимый стыд. И я был готов броситься на рыжеволосую с кулаками.

— Нужна ты мне, — проговорил я, задыхаясь. — Терпеть не могу рыжих. Всю жизнь не мог терпеть.

Девочка только презрительно фыркнула в ответ на мою явную ложь и, даже не взглянув на меня, выбежала на улицу.

— Ты на них не сердись, — сказал Яша. — Девчонки, они всегда девчонки…

Это замечание не успокоило меня, наоборот, еще больше рассердило. Но все же я не прервал занятий с Яшей. А он делал успехи. За несколько дней назубок выучил азбуку и начал читать. Впрочем, это вряд ли можно было назвать чтением. Яша только еще учился складывать буквы в слова.

Букварь был с картинками, а под ними подписи. Яша тыкал пальцем в картинку и читал нараспев:

— Дэ, о-о, эм…

— А теперь вместе, — требовал я.

— Дом!; — радостно восклицал Яша и, словно не веря себе, осторожно обводил пальцами контуры отпечатанного на бумаге домика.

Словом, дело у нас двигалось быстро, и я сказал Яше:

— Ты способный.

Он кивнул головой в знак согласия:

— Тимка сказал, что я даже очень способный.

— А кто этот Тимка?

— В больнице лежал с брюшняком. Он к нам, скарлатинистым, каждый день приходил. Веселый… Сказки рассказывал. И стихи. Я Пушкина от него перенял. Он знаешь, как Пушкина шпарит — без передыха, целый час. И еще того, который повесился. Забыл его фамилию…

— Есенина, — подсказал я.

— Вот, вот. Я и Есенина стих выучил. Очень хороший.

Вечер черные брови насопил.Чьи-то кони стоят у двора.Не вчера ли я молодость пропил?Разлюбил ли тебя не вчера?Не храпи, запоздалая тройка.Наша жизнь пронеслась без следа.Может, завтра больничная койкаУпокоит меня навсегда.

— Да ты и впрямь на редкость способный, — подтвердил я, когда Яша прочитал уже знакомое мне стихотворение. — У тебя отличная память. Тебе бы только учиться и учиться.

— А я и буду учиться, — нахмурив брови, обещал Яша. — Только, знаешь, трудно мне. Ветрос заедает. Но все равно я буду учиться. Ты только помоги мне для начала.

Я, конечно, заверил Яшу, что помогу. Это мой долг. Но однажды у нас все чуть не разладилось.

В воскресенье Яша вернулся домой усталый и мрачный. Видимо, заездили его основательно в салоне Ветросова. А я тоже, признаться, в тот день был немножко не в духе. Дома мне попало от матери, а когда пришел к Яше, то увидел, как его рыжеволосая сестренка о чем-то весело болтает на завалинке с одним пареньком, тоже рыжим и еще вдобавок веснушчатым. Словом, было от чего огорчиться.

Сели мы с Яшей за стол, открыли букварь. На странице картинка: аккуратненькая такая луковица с двумя хвостиками. Яша хмуро посмотрел на картинку, ткнул в нее пальцем:

— Читать?

— Читай.

— Лэ, у, ке.

— Не «ке», а «ка», — поправил я его.

— А какая тебе разница, «ке» или «ка»?

— Значит, разница.

Яша повел плечом.

— Не дергайся, — сказал я, — ты на уроке.

Яша посмотрел на меня исподлобья.

— Давай сначала, — потребовал я.

— Лэ, у, ка.

— Хорошо! А теперь вместе.

Он почему-то вздохнул и выпалил:

— Цибуля.

Я рассмеялся. Это у нас в Таврии так лук называют.

— Перестань баловаться, — сказал я. — Читай, что написано, а не придумывай.

— А я не придумываю.

— Не огрызайся. Делай, что говорю. Давай сначала.

— Лэ, у, ка.

— Теперь вместе.

— Цибуля.

— Что с тобой, Яша? Тут же ясно написано «лук». По-русски написано «лук». Понимаешь, лук!

— Понимаю, — не глядя на меня, буркнул Яша. — Только это несправедливо. Нарисована цибуля, так значит цибуля. При чем же тут лук.

— Послушай, Яша, ты, по-моему, не дурак.

— Не дурак.

— Вот и хорошо. Значит, читай, что написано. Давай сначала по буквам.

— Лэ, у, ка.

— Вместе.

— Цибуля.

На десятой «цибуле» я схватил букварь и не очень сильно стукнул Яшу по голове. Он, не задумываясь, стукнул меня по губам. Я его по уху. Он меня по носу. И пошло. Его сестренки окружили нас тесным кольцом и начали улюлюкать, свистеть, всячески высказывая свое презрение ко мне и подзадоривая брата. Я, понятно, дико ненавидел их в эти минуты своего позора и поражения, потому что Яша здорово поколотил меня. Маленький, худенький, он умел драться и без особого труда одолел меня. А ведь я считал себя уже совсем взрослым парнем, чуть ли не богатырем; каждое утро аккуратно проделывал нелегкие упражнения с пудовой гирей. Позор! Ох, какой позор! Пробираясь закоулками и огородами к своему дому, размазывая на лице сочившуюся из носа кровь, я горько размышлял о человеческой неблагодарности и еще как-то пытался спасти свое достоинство, в десятках различных вариантов решал уже, в сущности, решенный вопрос о том, кто кому сегодня преподал урок: я ли Яше или он мне.

КОЛЬТ ТИМКИ-КОНОКРАДА

Еще не исчезли с моего лица синяки и царапины, еще не остыл в душе гнев, — словом, не успел я еще оправиться после недавнего поражения, как ко мне домой явился Яша.

— Ты вот у нас букварь свой забыл. И тетрадки. И вот я принес, — сказал он, как мне показалось, ломким от робости голосом, кладя на подоконник перевязанный бечевкой сверток. — Возьми.

— Ладно, — произнес я. — А теперь давай, шпарь отсюда, да поскорей. Видеть тебя не могу.