Бабье лето - Адальберт Штифтер

Когда я расстался с последним учителем, обучавшим меня языкам, а в тех науках, где требовалось длительное учение, потому что они были труднее или важнее, преуспел так, что в учителе уже не стало нужды, возник вопрос, как быть с избранным для меня научным поприщем, не следует ли наметить какой-то план и пригласить учителей для его исполнения. Я попросил не нанимать мне никаких учителей, сказав, что справлюсь сам. Отец согласился с моим желанием, и я был очень рад, что у меня нет больше учителей и я теперь ни от кого не завишу.

Я спрашивал совета у людей, пользовавшихся репутацией хороших ученых и обычно подвизавшихся в том или ином учреждении города. Я обращался к ним только тогда, когда это не могло показаться нескромным. Поскольку обычно мои вопросы к таким людям относились лишь к моему учению, а своего общества я никому из них не навязывал, они не сердились на меня за докуку и отвечали всегда очень любезно и благосклонно. Да и среди тех, кто бывал у нас в доме, было немало сведущих в ученых делах. К ним тоже я обращался. Вопросы мои большей частью касались книг и последовательности, в какой их надлежало прочесть. Сначала я продолжал заниматься теми разделами, которые уже изучал раньше, потому что в то время они считались основой общего образования, только старался, с одной стороны, внести в них больше, чем то удавалось прежде, порядка, а с другой — продвинуться и в том предмете, который приходился мне больше по вкусу. Таким образом тут установился хоть какой-то порядок, ведь при неопределенности всей этой затеи очень велика была опасность запутаться в самых разных дисциплинах и погрязнуть в мелочах. В связи с начатыми мною занятиями я посещал и те заведения нашего города, что могли пойти им на пользу, — библиотеки, выставки инструментов и особенно места, где производились опыты, которых я по незрелости и по отсутствию возможностей и приборов поставить не мог. Нужные мне книги и вообще учебные пособия отец с готовностью покупал.

Я был очень усерден и отдавался выбранному предмету со всем жаром, свойственным увлечениям юности. Хотя при посещении общественных заведений для физического или умственного развития, а также при приемах гостей или наших походах в гости мне довелось познакомиться со множеством молодых людей, я никогда не стремился к сплошным развлечениям, и притом часто пустым, как то делала, видел я, большая их часть. Развлечения, случавшиеся в нашем доме, когда к нам приходили гости, были всегда более серьезного рода. Познакомился я и со многими людьми старшего возраста; но тогда я обращал на такие знакомства меньше внимания, потому что молодости свойственно проявлять живое участие к тем, кто ближе к ней по годам, а старших не замечать.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, отец отдал в мое распоряжение часть моей собственности из наследства двоюродного деда. Дотоле у меня не было регулярного денежного довольствия, и когда мне что-то бывало нужно, отец это покупал, а на вещи помельче давал деньги, чтобы я покупал их сам. На развлечения я тоже время от времени получал небольшие суммы. Отныне же, сказал отец, я буду получать в первый день каждого месяца определенную сумму, я должен вести этим деньгам учет, тратя их по своему усмотрению, а мое состояние остается пока в его распоряжении — он будет вычитать эти выплаты, и его счета должны сходиться с моими. Он дал мне листок с перечнем того, что я должен оплачивать из моих ежемесячных поступлений. Ни одного предмета, входящего в этот перечень, он из своих денег покупать мне больше не будет. В расходах я должен быть точен и экономен; аванса он мне никогда, даже при крайности, не станет выплачивать. Если я в течение какого-то времени не вызову его недовольства своим хозяйничаньем, он увеличит мой круг расходов и по справедливом рассмотрении определит, через какое время передаст мои дела целиком в мои руки еще до моего законного совершеннолетия.

2. Путник

Содержанием, которое мне выделил отец, я распоряжался хорошо. Поэтому через некоторое время круг моих расходов был, как то обещал отец, расширен. Из назначенного мне жалованья я должен был теперь покрывать не только какую-то часть своих нужд, а все. Мое содержание соответственно увеличилось. И выплачивал мне его отец теперь уже не ежемесячно, а раз в четверть года, чтобы приучить меня к большим промежуткам во времени. Вручать мне деньги раз в полгода или вовсе раз в год он не решался, чтобы я, чего доброго, не запутался. Он выдавал мне не все проценты с наследства, а только часть, другую же часть прибавлял к основному капиталу, благодаря чему мое имущество росло, хотя из своего содержания я ничего не откладывал. Оставалось одно ограничение: я должен был жить в доме родителей и столоваться у них. За это была назначена плата, которую я вносил каждую четверть года. Все прочие нужды, будь то платье, книги, мебель или еще что-либо, я должен был удовлетворять по своему усмотрению и разумению.

Сестра тоже получила право на свою часть дедовского наследства в подобавшей девушке мере.

Мы были очень довольны этим нововведением и решили следовать желаниям и воле родителей, чтобы доставить им радость.

Потрудившись во многих направлениях разных наук, которыми под конец занимался со своими учителями, наук, общее знание каковых считается необходимым для образованного человека, я перешел на математику. Мне всегда говорили, что эта наука самая трудная и самая замечательная, что она — основа всех остальных, что в ней все верно и что, овладев ею, приобретаешь достояние на всю жизнь. Я купил книги, которые мне рекомендовали, чтобы, исходя из уже имевшихся у меня предварительных знаний, продвигаться все дальше к более сложному. Я купил очень большую аспидную доску, чтобы делать на ней свои работы. И в часы, отведенные для изучения наук, я теперь сидел за столом и производил вычисления. Я шел по стопам мужей, которые открыли формы этой науки, приводившие их потом ко все новым и новым формам. Я установил для себя определенные периоды, когда переставал продвигаться вперед, чтобы прежде чем приступить к дальнейшим разделам, повторить и закрепить в памяти уже пройденное. Книги, которые я собирался постепенно проштудировать, были по порядку расставлены мной на полке. Через соответствующее время я продвинулся к довольно трудным разделам высшей области этой науки. Отец наконец разрешил мне жить летом какое-то время вдали от родителей, где-нибудь в деревне. Первым пристанищем такого рода было избрано имение одного отцовского друга, неподалеку от города. Я получил комнату в верхней части дома, с окнами, выходившими на близкие виноградники и на отдаленные горы между их склонами. Хозяйка дома выдавала мне через очень короткие промежутки свежевыстиранные белоснежные занавески. Очень часто меня навещали родители и проводили весь день в деревне. Я тоже часто ездил к ним в город, а иногда и оставался ночевать дома.

Второе пристанище следующим летом оказалось гораздо дальше от города, в доме одного сельского жителя. В домах наших поселян, где все горницы и прочие комнаты находятся внизу, над этими покоями бывает часто еще один этаж с одной или несколькими комнатами. К ним принадлежит и так называемая верхняя горница. Часто это вообще единственное помещение на втором этаже. Верхняя горница — комната некоторым образом парадная. В ней стоят лучшие в доме кровати, обычно две, в ней стоят шкафы с нарядной одеждой, в ней стоят мишенные и охотничьи ружья хозяина, если у него таковые есть, а также призы, полученные им, например, за стрельбу, здесь стоит парадная посуда хозяйки, особенно если у нее есть оловянные кувшины или что-нибудь из фарфора, здесь же и лучшие в доме картины и прочие украшения, например, прекрасный младенец Иисус из воска, лежащий в тонком белом пуху. В такой верхней горнице поселянина я и жил. Дом этот находился столь далеко от города, что родителей я навестил — с помощью почтовой кареты — всего один раз; а они ко мне вовсе не приезжали.

Пребывание там произвело во мне перемены.

Поскольку видеть родных мне не доводилось, желание общаться с ними было у меня гораздо сильнее, чем когда я жил дома и мог удовлетворить его в любую минуту. Я прибег поэтому к подробным письмам и отчетам. До сих пор я всегда учился по книгам, которых накупил в свои шкафы на свои деньги уже довольно много; но сам я ни разу не упражнялся в связном повествовании. Теперь мне пришлось этим заняться, и я занимался этим охотно, радуясь, что во мне постепенно растет способность изображать и повествовать. Я переходил ко все более сложным и стройным описаниям.

Произошла и другая перемена.

Я с детства любил реальность вещей, которую являли природа или уклад человеческой жизни. Это бывало порой большим неудобством для моего окружения. Я непрестанно спрашивал, как называется та или иная вещь, каково ее происхождение и назначение, и не мог успокоиться, если отвечали уклончиво. Не мог я также терпеть, когда какой-нибудь предмет делали иным, чем он действительно был. Особенно обидно бывало мне, если он, как я полагал, ухудшался от подобного изменения. Я огорчился, когда однажды срубили и распилили на чурбаки старое дерево. Чурбаки уже не были деревом, и поскольку они оказались гнилыми, из них нельзя было вырезать ни скамеечки, ни стола, ни креста, ни лошадки. С тех пор как я впервые встретился с вольной природой и увидел сосны и ели на горах, мне всегда бывало жаль досок, из которых в нашем доме было что-либо сделано, потому что когда-то они были такими соснами и елями. Я спрашивал отца, когда мы ходили по городу, кто построил большую церковь святого Стефана, почему у нее только одна башня, почему она такая острая, почему церковь такая черная, кому принадлежит тот или иной дом, почему он такой большой, почему в другом доме везде по два окна рядом, а еще в другом два каменных человека подпирают карниз над парадным входом. Отец отвечал на такие вопросы по своему разумению. В иных случаях он высказывал только предположения, в иных говорил, что не знает. Когда мы выезжали на природу, я хотел знать все растения и камни и узнавал имена поселян и собак. Отец говаривал, что мне надо бы стать когда-нибудь писателем или художником, изготовляющим из разного материала предметы, столь сильно его занимающие, или хотя бы ученым, исследующим признаки и свойства вещей.