Бабье лето - Адальберт Штифтер

В это время умер один наш двоюродный дед со стороны матери. Мать унаследовала драгоценности его умершей еще раньше жены, а мы, дети, — остальное имущество. Отец, как наш естественный опекун, положил этот капитал в банк и каждый год прибавлял к нему проценты.

Наконец мы подросли настолько, что обычное наше учение постепенно сошло на нет. Сначала отпали те учителя, что давали нам азы знаний, которые считаются ныне необходимыми всем, потом поредели и те, что обучали нас предметам, которые преподают детям, прочимым в просвещенные или высшие слои общества. Наряду с предметами, которыми она еще продолжала заниматься, сестра должна была мало-помалу вникать в домашнее хозяйство и учиться важнейшим в этом деле вещам, чтобы когда-нибудь достойно последовать по стопам матери. Усвоив предметы, считающиеся в наших школах предварительными, подготовляющими к так называемым насущным знаниям, я продолжал заниматься разделами, которые были труднее и не давались без посторонней помощи. Наконец возник вопрос о моем будущем, и тут отец сделал нечто такое, за что многие строго осуждали его. Он назначил мне быть ученым вообще. Я дотоле очень прилежно учился и весьма ревностно вникал в каждый новый предмет, к которому приступали учителя, и поэтому в ответ на вопрос, каковы мои успехи в той или иной дисциплине, учителя отзывались обо мне всегда с большой похвалой. Я сам желал поприща, намеченного отцом, и он согласился с моим желанием. Желал я его по какому-то влечению души. Несмотря на свою молодость, я уже, конечно, понимал, что всех наук изучить не смогу; но чему и сколь многому я буду учиться, было для меня так же неясно, как то мое чувство, которое влекло меня к этим вещам. Не мнилось мне и никаких особых выгод, какие можно было бы извлечь из моего устремления, нет, мне просто казалось, что я должен так поступить, что будущее таит в себе нечто внутренне ценное и важное. Но чем именно мне заняться и с какого бока взяться за дело, этого не знали ни я, ни мои близкие. У меня не было ни малейшего пристрастия к тому или иному предмету, все казались заманчивыми, и ни малейшего основания считать недюжинными свои способности к какому-то одному; одолеть, думалось мне, можно все. Мои родные тоже не находили признака, который говорил бы о моем исключительном призвании к чему-либо.

Не за необычность этой затеи осуждали люди моего отца; они говорили, что он должен был указать мне полезное обществу занятие, посвятив которому все свое время и всю свою жизнь, я мог бы, когда придет мой час, умереть с сознанием, что исполнил свой долг.

На этот упрек отец отвечал, что прежде всего человек живет не ради человеческого общества, а ради себя самого. И наилучшим образом живя ради себя самого, он и для человеческого общества живет так же. Кого Бог создал наилучшим в этом мире художником, тот сослужил бы человечеству дурную службу, если бы стал, к примеру, дельцом: если он станет величайшим художником, он и миру сослужит величайшую службу, для которой Бог создал его. Это всегда обнаруживается через внутреннюю тягу, которая ведет человека к чему-то и которой нужно подчиняться. Как же еще можно было узнать, кем тебе назначено быть на земле, художником ли, полководцем, судьей ли, если бы не существовало духа, который это говорит и который ведет тебя к тому, в чем ты найдешь удовлетворение и счастье. Бог так уж устраивает, что таланты распределяются надлежащим образом, отчего каждый труд, который надобно исполнить на земле, исполняется и не наступает время, когда все люди — строители. В такого рода талантах заключены уже и таланты общественные, и большим художникам, правоведам, государственным мужам всегда присущи доброчестность, мягкость, справедливость и любовь к отечеству. Именно из таких людей, достигших наибольшего развития своих задатков, чаще всего выходили во времена опасности защитники и спасители своего отечества.

Есть люди, которые говорят, что ради блага человечества они стали купцами, врачами, чиновниками; но в большинстве случаев это неправда. Если их не привело к тому внутреннее призвание, то своим заявлением они лишь скрывают некую худшую причину, а именно — что на свое занятие они смотрят как на средство добывать деньги, имущество, пропитание. Часто они не очень-то и размышляют о выборе занятия, а просто подчиняются обстоятельствам и произносят громкие слова о благе человечества как о своей цели лишь для того, чтобы не признаться в собственной слабости. Есть еще особый тип — всегда толкующих об общественной пользе. Это те, у кого в собственных делах нет порядка. Они всегда попадают в беду, всегда у них незадачи и неприятности, притом по их собственному легкомыслию; и тут сам напрашивается выход — свалить вину за свое положение на общественные условия и твердить, что пекутся они, собственно, об отечестве и что они-то уж все устроили бы в нем как нельзя лучше. Но случись отечеству и в самом деле призвать их, дела отечества пойдут так, как прежде шли их собственные дела. Во времена смут эти люди самые своекорыстные и часто самые жестокие. Но есть несомненно и такие, кого Бог наделил общественной жилкой в особой мере. Эти посвящают себя людским делам по внутренней потребности, вернее, чем кто бы то ни было, разбираются в них, находят радость в их упорядочении, а часто и жертвуют своей жизнью ради своего призвания. Но в то время, когда они жертвуют своей жизнью, будь оно долгим или длись один миг, они испытывают радость. оттого что поддались внутреннему порыву.

Целью наших действий Бог вовсе не ставил пользу, ни нашу собственную, ни чью бы то ни было, он дал добродетельной жизни ее собственную прелесть и ее собственную красоту, к которым и стремятся благородные души. Кто делает добро потому, что его противоположность роду человеческому вредна, тот стоит на довольно низкой ступени нравственного развития. Он совершил бы и грех, если таковой принесет пользу роду человеческому или ему самому. Для таких людей все средства хороши, такие творят зло отечеству, своей семье и самим себе. Таких во времена, когда они действовали с большим размахом, называли государственными деятелями, но они всего лишь лжедеятели, и сиюминутная польза, которой они добивались, была лжепользой и в дни суда оказывалась злосчастием.

Отцом не владело никакое своекорыстие, и это явствует из того, что в совете города он безвозмездно занимал общественные посты, что часто трудился на этих постах и ночами и что щедрее всех прочих жертвовал деньги на общие нужды.

Он говорил, что мне нужно только дать срок, и уж само собой определится, на что я гожусь и какое место следует мне занять в мире.

Я продолжал свои телесные упражнения. С самого детства нас заставляли двигаться как можно больше. Это было одной из главных причин, почему мы летом жили в деревне, а сад, имевшийся при доме в предместье, был одной из главных причин, по которым отец купил этот дом. В детстве нам разрешали ходить и бегать, сколько нам было угодно, и прекращали это только тогда, когда мы сами угомонялись уставши. В городе появилось заведение, где телесные движения совершались по определенным правилам, чтобы упражнять по потребностям все части тела и способствовать их естественному развитию. Это заведение я стал посещать после того, как отец посоветовался с опытными людьми и сам посмотрел, чем там занимаются. Для девочек такого заведения тогда не было, поэтому в одной из комнат нашего дома отец установил для сестры столько приспособлений, сколько он и наш домашний врач, сторонник таких вещей, сочли нужным, и сестра должна была выполнять упражнения, для которых предназначались эти снаряды. С приобретением дома в предместье дело это облегчилось еще более. Не только внутри дома появилось у нас больше места, чтобы установить гимнастические снаряды получше и в большем количестве, прибавились еще двор и сад, где и так-то удобно было делать телесные упражнения и можно было установить еще и дополнительные снаряды. Что мы очень любили эти занятия, понятно само собой ввиду пылкости и подвижности молодости. Уже в детстве мы научились плавать и летом почти каждый день, хоть и живя в предместье, откуда идти было дальше, ходили в заведение для плавания. Даже для девочек уже появились тогда особые плавательные заведения. Да и вообще мы любили дальние прогулки, особенно летом. Когда мы бывали за городом, родители разрешали мне с сестрой отлучаться. Мы упражнялись в ходьбе на большие расстояния или в подъеме на гору. Затем возвращались на то место, где нас ждали родители. Сначала с нами обычно ходил кто-нибудь из слуг, а потом, когда мы подросли, нас отпускали одних. Чтобы быстрее и с большим удобством для родителей добираться до любого места в округе вне города, отец завел впоследствии двух лошадей, и работник, который доселе исполнял обязанности садовника и, случалось, нашего надзирателя, стал теперь и кучером. В школе верховой езды, где мальчики и девочки занимались в разное время, мы научились ездить верхом и позднее по определенным дням недели могли в определенные часы упражняться в манеже. В саду у меня была возможность прыгать к цели, ходить по узким дощечкам, карабкаться по снарядам, бросать каменные диски в цель или на как можно большее расстояние. Сестра, хотя окружающие обращались с ней как с барышней, очень любила участвовать в так называемых грубых работах по хозяйству, чтобы показать, что она не только смыслит в этих делах, но и превосходит силой даже тех, кто занимался такими работами с детства. Родители не только не препятствовали ей в этом, но даже одобряли ее поведение. Кроме того, она читала свои книги, музицировала, особенно на пианино и арфе, под которую и певала, а еще писала акварельными красками.