Что такое буддизм? Как жить по принципам Будды - Стивен Бэчелор

Таким образом, каждое существо стремится к Нирване, конечному «угасанию» неведения и жажды, которые вызывают деяния, двигающие его по бесконечному циклу рождений и смертей.

Ежедневно размышляя об этих идеях, рассматривая их под разными углами, я был готов со всей серьезностью спросить, для чего мы живем, что имеет наибольшее значение для меня и всех вокруг, что это за высшие ценности, ради которых можно даже умереть. В то же самое время я начал осознавать, насколько все эфемерно. Я ощущал присутствие смерти в своих костях. Я понимал, как это важно – знать, что каждый день на земле может быть последним. Но вместо того, чтобы становиться мрачным и больным от таких мыслей, я все интенсивнее ощущал себя живым. Эти размышления вызывали у меня своего рода восторг, с которым я вырывался из унылой повседневности и встречался с чудом каждый миг возникающей и исчезающей жизни. Я усваивал учение с такой жадностью, как человек, измученный жаждой, пьет пресную воду. Никогда прежде никто не просил меня размышлять об этих экзистенциальных и моральных проблемах. Теперь я столкнулся с традицией, которая не только придавала им большое значение, но и предлагала систематический метод сосредоточения на них таким образом, что они проникали в центр моего самосознания.

Я был богом, титаном, животным, человеком, женщиной, птицей, насекомым, призраком, жителем ада. Теперь я встретился возможно, в первый раз, с учителем, который мог показать мне выход из этого циклического существования

Геше Даргье учил, что в тот или иной момент своего движения по бесконечным рождениям каждое живое существо было моей матерью. Как же я могу стремиться к освобождению из круговорота циклического существования, если те, кто воспитывал и кормил меня в детстве, кто жертвовал своим благополучием ради меня, все еще оставались в ловушке порочного круга рождений и смертей? Конечно, я был обязан отплатить им за их доброту, но как лучше сделать это, если не путём достижения пробуждения не для себя, но для них. Если я действительно хочу облегчить их страдания, я должен показать им путь, который положит конец циклическому существованию, а следовательно, и страданию. Но, чтобы быть в состоянии указать кому-то еще этот путь, требуется, чтобы я достиг цели самостоятельно. Поэтому я должен посвятить свою жизнь достижению пробуждения ради «всех существ-матерей» и не ослаблять своих усилий, пока каждый из них, без исключения, не будет освобожден от рождения и смерти. Это – обет бодхисаттвы, альтруистическое обязательство, которое лежит в основе буддизма Махаяны (Великой колесницы), в противоположность Хинаяне («Малой колеснице»), высшей целью которой считается личное спасение.

Я должен посвятить свою жизнь достижению пробуждения ради «матери всех живых существ» и не ослаблять своих усилий, пока каждый из них, без исключения, не будет освобожден от рождения и смерти

Я уничижался и вдохновлялся этим идеалом универсального, неэгоистичного сострадания. Он придавал мне ощущение высокой цели, призвания, которое распространялось далеко за рамки этого существования, на все будущие бесчисленные жизни. Так в присутствии геше Даргье я взял обет бодхисаттвы и обещал избавиться от эгоистичного взгляда на мир и навеки посвятить себя благополучию других.

Я понял, что именно этот неэгоистичный обет придавал тибетцам храбрости, помогающей им противостоять трудностям в их новейшей истории. Они не казались чрезмерно подавленными своим изгнанием. Они потеряли все, но вовсе не были побеждены. Их поддерживало более высокое, более глобальное видение того, какой могла бы быть жизнь. Независимо от того, насколько невыносимыми бывают наши страдания в этом несправедливом мире, они ничто по сравнению со страданиями всех существ в бесконечном времени и пространстве.

Чтобы стать Буддой как можно быстрее, тибетцы практикуют уникальный корпус учений, унаследованный от индийских учителей, называемый «Алмазной колесницей» (Ваджраяна, то есть тантрический буддизм). В отличие от сутр Будды, т. е. наставлений и бесед, произносившихся для широкой публики, тантры преподавались только избранным ученикам. Чтобы получить и практиковать эти тайные учения, нужно пройти «посвящение» у квалифицированного тантрического мастера. Мастера, в свою очередь, тоже проходили посвящение в непрерывной линии передачи учения, восходящей к самому Будде. Высший класс тантр подразумевает визуализацию себя в виде «божества» в центре великолепной мандалы, которая заменяет «обычное восприятие» себя в качестве мирского эго «божественной гордостью» бытия, полностью пробужденным Буддой. После достижения такого перцептивного преображения можно затем возобновить фактическое преобразование себя в Будду посредством йогических практик, связанных с тонкими энергиями, их каналами и чакрами. Приняв обеты бодхисаттвы и получив адекватное представление об учениях, изложенных в сутрах, мы с нетерпением ждали момента прохождения тантрического посвящения, чтобы скорее ступить на «быстрый путь» к пробуждению.

Высший класс тантр подразумевает визуализацию себя в виде «божества» в центре великолепной мандалы, которая заменяет «обычное восприятие» себя в качестве мирского эго «божественной гордостью» бытия, полностью пробужденным Буддой

Примерно через год моего нахождения в Дхарамсале геше Даргье организовал для некоторых из нас прохождение тантрического посвящения Ямантаки у Ценшапа Серконга Ринпоче, одного из старших советников Далай-ламы. Серконг Ринпоче был безмятежным старым ламой с сияющими глазами и лицом, похожим на потрескавшуюся землю. Он жил в бунгало ниже общественных зданий Маклеод Ганжа с двумя служителями и поваром. Посвящение длилось несколько часов и включало в себя многочисленные визуализации, пение, звон колоколов и грохот ручных барабанов. После вхождения в мандалу Ямантаки я торжественно обязался ежедневно на протяжении всей оставшейся жизни читать текст, в котором описывалось мое преобразование в это тантрическое божество. Впредь, каждое утро, я становился великолепным и могущественным быкоголовым Ямантакой:

с темно-синим телом, девятью лицами, тридцатью четырьмя руками и шестнадцатью ногами, правые из которых согнуты, а левые вытянуты. Мой язык взвивается кверху, мои клыки обнажены, лицо искажено гневом, мои огненные волосы стоят дыбом…. Я пожираю человеческую кровь, жир, мозг и лимфу. Моя голова увенчана короной с пятью ужасными белыми черепами; я украшен гирляндой из пятидесяти свежих человеческих голов. Я ношу черного змея как шнур брамина. Я обнажен, мой живот огромен, и член эрегирован. Мои брови, ресницы, борода и волосы на теле сверкают, как огонь в конце времен.

В последующие месяцы я получил дальнейшие посвящения от Серконга Ринпоче, Триджанга Ринпоче, младшего наставника Далай-ламы, и самого Далай-ламы. Вскоре я должен был тратить, по крайней мере, час в день на повторение ритуальных текстов, чтобы выполнять взятые обеты.

Меня полностью поглотил мир тибетского буддизма. Дхарма была единственным, что имело для меня значение. Я убедил себя, что этот путь был единственным способом реализовать весь потенциал человеческой жизни. Чтобы получить посвящения в тантры, я должен был воспринимать совершающего обряд ламу не как обычного человека, но как живого Будду, как совершенное воплощение пробуждения, считая, что он принял рождение в этом мире исключительно из сострадания к находящимся в неведении созданиям, подобным мне. Я должен был считать любую ошибку, которую я подмечал в нем, своей собственной отрицательной проекцией, следствием моего нечистого видения, которое затеняло его сияющее совершенство. Я дал обет никогда не порочить своих учителей. Нарушение тантрических обязательств перед ними привело бы к моему рождению в худшем из всех возможных адов. Ибо исключительно через вдохновение и благословения этих необыкновенных людей был возможен прогресс на пути к пробуждению.

Мое решение стать монахом было естественным результатом этой страстной преданности буддизму. Для молодого человека без семьи и каких-либо обязательств, который хотел полностью посвятить свою жизнь Дхарме, жизнь в монашеской простоте, целибат и воздержание обеспечивали оптимальную обстановку для обучения, размышлений и медитации. Когда вскоре после моего двадцатого дня рождения я впервые попросил геше Даргье рукоположить меня, он отказался. Он посоветоал тщательно подумать, прежде чем предпринять такой шаг. Г од спустя я снова обратился к нему со своим прошением. На этот раз он согласился. Так что я обрил голову, оставив небольшой пучок, который символически отрежут во время церемонии, и заказал несколько ряс у портного в Маклеод Гандже. В присутствии пяти полностью рукоположенных монахов я был рукоположен в послушники (сраманера) в три пополудни 6 июня 1974 года в личных покоях геше Даргье в Библиотеке тибетских трудов и архивов. Мне только что исполнился двадцать один год. Я был буддистом меньше двух лет. Теперь я стал наголо бритым, облаченным в красную рясу, связанным обетом безбрачия отшельником.