Что такое буддизм? Как жить по принципам Будды - Стивен Бэчелор

Но, когда я это произносил, я знал, что говорю неправду. Я не слышал дождя на крышах позади себя. Ни капли. Все же, чтобы поверить, что лама остановил дождь с помощью ритуалов и заклинаний, я должен был предположить, что он создал подобие магического зонта, чтобы закрыть зрителей от потоков воды. Иначе то, что произошло, не было бы таким уж удивительным событием. Кто из нас не видел, как дождь падал недалеко от того места, где мы стояли на сухой почве? Возможно, это был всего лишь короткий горный дождик на близлежащем склоне. Но никто из нас не рискнул бы открыто допустить такую возможность. Это означало бы ступить на скользкую дорожку сомнений в мастерстве ламы и, косвенно, во всей тщательно продуманной системе взглядов тибетского буддизма.

В течение нескольких лет я продолжал поддерживать эту ложь. Это было моим любимым (и единственным) примером моего личного опыта сверхъествественных возможностей тибетских лам. Но, как ни странно, всякий раз, когда я произносил ее, она не походила на ложь. Я принял обеты буддийского мирянина, и вскорости должна была подойти очередь монашеских. Я взял на себя моральный запрет на любую серьезную ложь. Во всех других случаях я тщательно, почти невротически, избегал малейшей лжи. Но на эту ложь этот запрет никак не распространялся. Время от времени я пытался убедить себя, что, возможно, это была правда: дождь падал позади меня, но я этого просто не заметил. К тому же мои товарищи – хотя и не без моего влияния – подтверждали мои слова. Но такая логическая гимнастика не могла убеждать меня слишком долго.

Я подозреваю, что моя ложь не казалась мне таковой, потому что она служила подтверждением того, что, как я верил, было большей истиной. Мои слова были искренним и непосредственным выражением наших общих истовых верований. Странным образом я не чувствовал, что это «я» произносил их. Казалось, как если бы что-то намного большее, чем все мы, заставляло их выходить из моего рта. Кроме того, эта истина, ради которой я лгал, была передана нам людьми безупречного морального и интеллектуального облика. Эти добрые, ученые, пробужденные монахи не могли обманывать нас. Они неоднократно говорили, чтобы мы принимали то, чему они нас учили, только после такой тщательной проверки, с какой ювелир изучает кусок золота. Так как сами они, должно быть, подвергали свое учение такому строгому исследованию в течение многих лет обучения и медитации, они, конечно же, говорили не из слепой веры, но на основе собственных знаний и опыта. Следовательно: Еше Дордже остановил дождь с помощью рога из бедренной кости, колокольчика, горчичных зерен и заклинаний....

Эта истина, ради которой я лгал, была передана нам людьми безупречного морального и интеллектуального облика. Эти добрые, ученые, просветленные монахи не могли обманывать нас.

Они подвергали свое учение строгому исследованию в течение многих лет обучения и медитации и, конечно же, говорили не из слепой веры, но на основе собственных знаний и опыта

Следующим утром кто-то в Библиотеке попросил учителя геше Даргье рассказать что-нибудь о практиках, позволяющих управлять погодой. Гешела (как мы назвали его) принадлежал ученой школе Гелуг, в которой обучался Далай-лама. Мало того, что он обладал энциклопедическими познаниями в догматике своей школы, он излучал радость и благонастроенность. Вопрос, казалось, встревожил его. Он нахмурился, затем сказал неодобрительным голосом: «Это нехорошо. Никакого сострадания. Это вредит дэвам». Эти дэвы относятся к классу малых божеств, которые управляют погодой. Устранение их с помощью молитв, мудр и горчичных зерен было проявлениями насилия. Как сторонник всеобщего сострадания гешела не мог поддержать это. Меня удивила его готовность критиковать Еше Дордже, ламу, принадлежащего к школе Ньингма (Древней) тибетского буддизма. И почему, задавался я вопросом, Далай-лама – живое воплощение сострадания – будет поощрять отправление ритуала, который вредит дэвам ?

Тибетские ламы придерживались взгляда на мир, который разительно отличался от того, в котором я был воспитан. Получив образование в монастырях старого Тибета, они не имели ни малейшего представления как о современных открытиях в космологии, физике или биологии, так и о литературных, философских и религиозных традициях, распространенных за пределами их родины. Для них все, что необходимо знать людям, было проповедано Буддой и его последователями за столетия до этого и сохранилось в Кангьюре и Тенгьюре (тибетском буддийском каноне). Отсюда вы могли бы узнать, например, что земля – это треугольный континент в обширном океане, над которым высится величественная гора Сумеру, вокруг которой вращаются солнце, луна и планеты. Под воздействием хороших и плохих дел, совершенных в течение бесчисленных жизней, все живые существа бесконечно перерождаются в виде богов, титанов, людей, животных, призраков и обитателей адов, пока им не повезет узнать и осуществить учение Будды, которое позволит им навсегда выйти из цикла перерождений. Кроме того, будучи последователями Махаяны (Великой колесницы), тибетские буддисты давали обет рождаться заново из сострадания ко всем существам до тех пор, пока последнее из них не будет спасено. Они полагали, что из всех мировых религий один только буддизм способен положить конец всеобщим страданиям. А из различных видов буддизма самым эффективным, быстрым и совершенным признавался тот, что сохранился в Тибете.

Я верил во все это. Или, более точно: я хотел верить во все это. Никогда прежде я не встречался с истиной, ради которой я готов был лгать. Все же теперь я вижу, что моя ложь возникла не в силу убеждения, но от его нехватки. Она родилась из-за моей жажды верить. В отличие от некоторых моих товарищей, которым я завидовал, я никогда не смог бы обрести безотчетную веру в традиционную буддийскую картину мира. И при этом я никогда не преуспел бы в том, чтобы подменять свои собственные суждения некритическим признанием авторитета «коренного» ламы, что считалось обязательным для практики самых высших тантр – единственного пути, как утверждается, который ведет к полному пробуждению уже в этой жизни. Независимо от того, как сильно я старался игнорировать или рационализировать собственную неискренность, она продолжала мучить меня где-то в глубине моего разума. На фоне своих тибетских учителей я был буддийским неудачником.

...

Тибетские ламы придерживались такого взгляда на мир, который разительно отличался от того, в котором я был воспитан. Они не имели ни малейшего представления о современных открытиях в космологии, физике или биологии, также, как и о литературных, философских и религиозных традициях, распространенных за пределами их родины. Для них все, что необходимо знать людям, было проповедано Буддой и его последователями

...

Никогда прежде я не встречался с истиной, ради которой я готов был лгать. Все же теперь я вижу, что моя ложь возникла не в силу убеждения, но от его нехватки. Она родилась из-за моей жажды верить

2. В дороге

ИЗ МОНАШЕСКОЙ КЕЛЬИ, высеченной в скале песчаника несколькими столетиями ранее, где я праздно проводил свои дни за курением мощной смеси марихуаны, гашиша и табака, узкий проход вел к темной внутренней лестнице, которую я освещал, чиркая спичками. Крутые каменные ступени вели наружу, где, продвигаясь по узкому уступу, я попадал на гладкий купол гигантской головы Будды. Оттуда во все стороны открывался головокружительный обрыв высотой в 55 метров. В вышине на потолке ниши проступали выцветшие фрагменты изображений будд и бодхисаттв. Я старался не смотреть на них слишком долго, боясь потерять равновесие, соскользнуть и свалиться на землю. Когда мои глаза привыкали к яркому солнечному свету, я глядел на плодородную долину Бамиана: разноцветные лоскуты полей с вкраплениями низких, с плоской крышей сельских домов лежали внизу подо мной. Было лето 1972 года. Это была моя встреча с остатками буддийской цивилизации, которая закончилась с завоеванием Махмудом Газневи Афганистана в одиннадцатом столетии.

Как и все на хипповском маршруте в Индию, я думал о себе скорее как о путешественнике, а не простом туристе: как о ком-то, кто находится в неопределенных поисках, а не движется к определенной цели. Если бы меня спросили, что я ищу, я не нашелся бы что ответить. Я не знал даже места назначения, географического или духовного. Я просто был «в дороге» в том анархическом и высоком смысле, который восхваляли Джек Керуак, Аллен Гинзберг и другие образцы для подражания, которых я избрал для себя в то время.

Я просто наслаждался движением из одного места в другое. Я был счастлив часами пялиться в грязные, жирные окна грохочущего автобуса со стоящими в проходе между креслами клетками с цыплятами; наблюдая, как мимо проносятся согбенные крестьяне, трудящиеся в полях, женщины с младенцами за спиной, босоногая детвора, играющая в пыли, старики, курящие кальян в тени, все захудалые городки и деревни, в которых мы останавливались, чтобы купить сладкого чая и пресного хлеба. Но как только мы въезжали в разрастающийся пригород нашего пункта назначения, в животе поднимался холодок, и я снова чувствовал волнение и беспокойство. Я не хотел останавливаться. Мое стремление двигаться дальше походило на наркозависимость.