Связывающая луна (ЛП) - Хамм Эмма

Он…

Ее глаза расширились, и она снова наклонилась к стеклу. Граф потянулся за спину и стянул рубашку через голову. Он раздевался?

Отвлекшись от вида мускулов, она слишком сильно надавила на стекло. С ужасающим треском вся стеклянная панель разбилась под ее весом.

Луна слепо потянулась и впилась в раму потолка. Но осколки стекла вонзились ей в руки, и, хотя она замедлила падение и падала с уровня второго этажа, она все равно рухнула в бальный зал с грацией быка.

ГЛАВА 4

Лютер думал… Он не знал, что он думал. Луна звала его, как всегда, и он не мог с ней бороться. Проклятый месяц пролетел слишком быстро.

Он выпил полбутылки виски еще до захода солнца. Ясное дело. Что еще ему оставалось делать, пока он ждал неизбежного? Он мог остаться в своей комнате и работать. Он мог подписывать документы, как когда-то делал его отец, потому что многократное написание имени на документах о богатстве и имуществе убеждало его отца в том, что никто не знает, кто он такой.

Но это не успокаивало Лютера.

Ничто из этого не успокаивало забытого сына, который стоял в углу комнаты и каждое полнолуние наблюдал, как его отец превращается в чудовище.

В первый раз, когда он рассказал няне о том, что произошло, она посмеялась над детскими историями. А потом она исчезла. Вторая няня, которой он сказал, потащила его к отцу и сказала графу, что его сын превратился в маленького лжеца.

Из-за этого его побили. А потом отец каждый месяц таскал его в комнату под бальным залом, чтобы он видел, что происходит с мужчинами, как они. Мужчинами, которые не имели права быть личностью, больше нет.

Он схватился за горлышко бутылки виски и уставился на двери бального зала. Свеча в его руке мерцала, искрясь, а затем погасла, потому что, конечно, так было всегда. Все, к чему он прикасался, в конце концов, умирало.

Тихо выругавшись, он сделал три глотка виски, пока тот не стал обжигать слишком сильно. Затем он поставил бутылку на пол и стал возиться со спичками в кармане. Зажжение свечи заняло время, и ему даже не нужна была свеча, чтобы видеть. Он уже потратил деньги на электричество, но стоял со свечой в руке, как проклятый идиот.

Вздохнув, он снова зажег свечу, которую всегда носил с собой, как ритуал надежды и света. Он предполагал, что наличие свечи может напомнить зверю, почему они не делали того, что сделал его отец. Может, это пламя было страхом, сдерживавшим его демона.

Конечно, она освещала и путь в подвал. Но к тому времени, когда он спустится по лестнице, Лютер уже сможет видеть в темноте.

Он поставил свечу на пол перед собой и сосредоточился на мерцающем пламени. Оно было красивым. Живым. Он напомнил себе, что даже после всего этого он будет жив.

Ритуал был простым. Он снял рубашку через голову. Воздух холодил его грудь, пот стекал по коже. Нервный пот. Он пах, как зверь, которого загнали в лес. Кисло, неприятно, такой запах не производило ни одно существо, если только оно не было в ситуации жизни или смерти.

Поворачивая голову, он ослабил напряжение в шее перед тем, что ему предстояло сделать дальше. Напрягая мышцы спины, он расправил плечи и уставился на портрет на стене перед собой.

Его отец.

Он был худшим и лучшим отцом одновременно. Но Лютер полагал, что многие дети так относятся к своим родителям. Его отец был больше заинтересован в том, чтобы научить сына быть хорошим графом, чем в том, как быть хорошим человеком. Каждый выбор должен был делаться на благо их рода. Ради того, чтобы быть графом, он должен был сделать все возможное, чтобы их имя осталось чистым. Уважаемым.

Вот почему портрет отца скрывал лестницу в подвал. Лютер уже чувствовал запах сырости. Это было ужасное место, полное цепей, кнутов и крови, которая стала такой толстой коркой, что никто никогда не смог бы убрать комнату, когда этот дом, наконец, уйдет из рук его семьи.

Когда он был мальчиком, отец приводил его в это место. Он раздевался сильнее, чем Лютер, а затем смотрел на открытую дыру, ведущую во тьму.

— Это ради семьи, — всегда говорил его отец. — Это ради тебя и твоей матери и всех графов, которые были до меня. Это ради хороших людей Перекрёстка Мертвеца и каждого человека, который желает здесь жить. Мы — жертва, Лютер. Ты и я всегда будем теми, кто должен нести бремя этого выбора за всех остальных.

— Я не хочу этого бремени, — сказал он тогда, а теперь сказал это вслух портрету отца. Каждый раз, когда он стоял здесь, он не хотел иметь ничего общего с этой жизнью.

Он поднял руки, уставившись на ладони, которые вскоре перестанут принадлежать ему. Он думал лишить себя жизни этими руками, но не смог этого сделать. Почему? Лютер предположил, что у него не хватило мужества. Если бы он был другим человеком, лучшим человеком, он мог бы сделать эти последние шаги.

Портрет отца смотрел на него, как всегда.

Он пожал плечами, еще раз повел ими, прежде чем вздохнуть.

— Да, отец, я знаю. Ты разочарован во мне и никогда не гордился мною. Ни единого мгновения твоей жизни и уж тем более ни единого мгновения твоей смерти.

Любой другой сын мог бы сделать то, что хотел граф. Но Лютер не был похож на других. Он никогда не хотел им быть.

Он сделал шаг к подвалу, но замер, когда потолок над его головой треснул. Лютер поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть темную фигуру, смотрящую на него сверху, как какой-то демон из прошлого, прежде чем стекло разбилось.

Он присел на корточки, закрыв руками голову и пытаясь защитить любые части своего тела, которые он мог, от ливня осколков. Но в уме он все еще видел…

Ее.

Женщину на крыше его бального зала. Она была полностью в черном, так что он не имел ни малейшего представления, как она выглядит, кроме больших зеленых глаз, которые расширились от страха, когда стекло под ней не выдержало.

Когда он не услышал влажного шлепка тела о твердую плитку, он поднял взгляд и увидел, что она зацепилась за металлическую опору, из которой состоял его потолок. Как долго она могла… Вот. Ее пальцы соскользнули. Кровь ярко брызнула на пол, пока она падала на него.

Лютер не знал, что заставило его двигаться. На мгновение он застыл в шоке, но затем начал действовать. Он поймал ее в воздухе и прокатился вместе с ней, кувыркаясь в осколках стекла, к противоположной стороне комнаты. Яркие вспышки боли пробежали по его верхней части спины и по позвоночнику, где стекло вонзилось ему в кожу, но затем он перекатился, оказавшись над женщиной, чтобы заглянуть в ее красивое, до смешного привлекательное лицо.

Та часть лица, которую он мог видеть, была привлекательной. Ткань скрывала большую часть.

Зачем ей такой наряд? Его разум изо всех сил пытался найти причину, по которой она была так ужасно одета, хотя его сердце знало, почему она здесь. Она была воровкой. Она пришла сюда, чтобы украсть у него деньги, и совершила почти фатальную ошибку.

И он спас женщину, которую нужно было запереть.

Зверь в его груди поднимался. Существо вытянуло когти и проникло в ткань его плоти, готовое рвать и терзать. Оно хотело убить ее за то, что она сделала или планировала сделать, потому что оно не убивало так давно.

И все же… Он не мог.

Лютер смотрел на нее сверху вниз, и каждый мускул его тела напрягся, как барабан. Он застыл, глядя в эти широкие зеленые глаза, которые смотрели сквозь него в душу. Зверю внутри тут же замер, низкий гул одобрения эхом разнесся по его разуму.

Он хотел знать, кто она. Ему нужно было увидеть ее лицо целиком, чтобы никогда не забыть, как она выглядит. Эта женщина приручила его зверя.

Они оба затаили дыхание, когда он потянулся к тканевой повязке, закрывавшей ее лицо. И медленно, очень медленно Лютер сдвинул ткань ей под подбородок.

Тонкая ткань скрывала сильные угловатые черты. Ее квадратная челюсть уже двигалась, она стиснула зубы, глядя на него с вызовом, будто он не имел права делать то, что он делал сейчас. Возможно. Лютер лежал на незнакомой женщине, тянул ее за одежду, как зверь.