Изгнание из рая - Джемма Дамиани

После нескольких месяцев в горной деревеньке Хованские перебрались в Женеву, а затем решили переехать и жить в Базеле.

Вдали от Парижа время хоть и тянулось, но было так же неумолимо, как и везде. Поэтому три года в Швейцарии прошли так же, как прошли бы они в Париже, разве что без лишних потрясений.

Маше было уже двадцать лет, когда семья опять вернулась в Париж. Давно забытый шум обрадовал ее, отвлек от тех мыслей, которым она без пользы предавалась последние полгода, после некоего события, о котором будет сказано позднее. Она изменилась, совершенно изменилась. Близкие люди не заметили этой перемены, а вот Арманьяк, отдавший визит вежливости старым знакомым, понял это сразу же.

Мария имела теперь определенную свободу, данную ей равнодушием родителей, и тут же воспользовалась ею. Арманьяк даже удивился тем переменам, что произошли в ней. В девушке появились жесткость и желание следовать принятым решениям, жадность к жизни и всем ее проявлениям, она стала циничной. Отчего? Что произошло? Когда он спросил Машу об этом, она не ответила. Только удивилась, что он увидел и понял это.

Убегая вечерами тайком из дома, она не только была с Арманьяком, выслушивая его слова о страсти и принимая его любовь, но довольно часто вдвоем с ним гуляла по Парижу. Арманьяк, знакомый со всеми прелестями и соблазнами ночного города, посвящал свою спутницу в тайны богемной жизни. Она перезнакомилась с огромным количеством молодых и нищих художников и поэтов, и именно тогда Маша познакомилась и подружилась с Дюруа и Мишло. Они ходили в кафе, по ночным заведениям, развлекались и умудрялись скрывать все это от мадам и мсье Хованских.

Все приятели Арманьяка знали, что Мария его любовница, но никто и никогда не посягал на то, чтобы заменить Арманьяка. Она странным образом не производила впечатления женщины доступной и распущенной. В ней было достоинство, и многие сумели не только распознать, но и оценить это. В ней была гордость, которую не могли задеть замечания и косые взгляды случайных людей. Казалось, в ее жизни есть что-то такое, что позволяет ей с полным правом вести себя так, как она ведет.

А Маше нравилась эта ее новая жизнь. Она с упоением отдавалась каждому моменту новой страсти: в любви ли, в общении, в зрелище или даже в еде. И только небольшой уголок сознания говорил ей о том, что все не так, как нужно… Что все это не совсем правильно. Что Дюруа, который загорелся рисовать ее портрет, и лиричный поэт Мишло, в дурные свои дни похожий на печального Пьеро, а в лучшие напоминавший проказливого Панурга[2], люди редкие. Они смотрят в суть вещей, и поэтому она пока может им довериться. Но большинство из тех, кого она встречала, всем своим видом давали понять, насколько низко она опустилась, хотя не осмеливались добавить к своему презрению оскорбительные слова. И хотя сама Мария не хотела соглашаться с этим и говорила себе, что только удовольствие ценно и нет в этом ничего дурного, все же это было не так.

Мало-помалу, но такая жизнь стала тяготить Машу. Она уже не чувствовала себя уверенно на избранном ею из протеста пути.

Идет время, и первое упоение от нового проходит, человек начинает понимать недостатки своего нового положения. Все то, что раньше радовало и опьяняло, теперь кажется тягостным и ненужным. На смену страсти приходит охлаждение, утомление и осознание всех совершенных ошибок. И хорошо, если можно все исправить, но если желая мстить другим (а Мария именно мстила — мстила своей семье), ты отомстил самому себе, и поправить ничего нельзя?

В один прекрасный день мадемуазель Хованская поняла, что она в положении. Когда прошел первый испуг и появилась способность думать, она стала понимать, что, пожалуй, тут мало можно найти средств к исправлению содеянного, но все же это возможно.

Улучив возможность, она рассказала все Арманьяку. К тому времени уже ни он, ни она не испытывали особой страсти друг к другу, но пока их держала привычка, сложившаяся за год их связи.

— Я и то удивлялся, что этого не случилось раньше, — только и сказал ее любовник.

Мария уже признала свои заблуждения насчет того, что дурной мужчина плох только с другими, а с ней он вечно будет ангелом, потому что любит. Да и о какой любви могла идти речь? Так, страсть, взаимное удобство, и не более того.

— Я прошу лишь о посильной помощи, — ответила Мария на равнодушную фразу Арманьяка.

— Чем же я могу помочь?

— Только не говорите мне, что вы совсем не сведущи в таких делах. У вас наверняка найдутся знакомые, которые что-нибудь да порекомендуют.

— Какой же рекомендации вы хотите?

— Врача. Такого, который не побоялся бы произвести требуемую операцию.

— А вы не боитесь? — Арманьяк смотрел на нее с любопытством. — Я слышал, что это весьма опасно и даже грозит женщине смертью.

— Но ведь это грозит смертью мне, а не вам. Так не все ли вам равно?

— Я бы так не сказал… Мы были близки, и я любил вас.

— Да, любили… Но только так, как вы понимаете это слово. — Мария, в свою очередь, посмотрела на него. — Однако знаете… Иной человек предпочтет скорее умереть, чем окончательно опозориться. Впрочем, я всегда отдавала себе отчет в том, что делала, — добавила она, помолчав немного.

— Нет, в этом деле я вам не помощник, — помедлив, спокойно ответил Арманьяк. — Это вы уж решайте сами…

С этими словами бывший любовник ушел, оставив Машу в полной растерянности. Но вскоре растерянность сменилась злостью и решительностью. А там подоспело и неожиданное разрешение проблемы…

Ее бледность и взволнованность все же не укрылись от родительских глаз, потому что все должно было быть прилично и спокойно, а нарушение этого спокойствия надо непременно исправлять. Тут же было послано за врачом. В дом пришел не знакомый им, молодой еще человек, отрекомендовавшийся доктором Дебонне, помощником их семейного доктора, того самого, который несколько лет назад посоветовал отправиться мадам Хованской в Швейцарию. Внешность его вызывала безусловное доверие, и госпожа Хованская расположилась к нему. Она тут же объяснила новому доктору все то, что причинило ей такие неудобства, а он сумел успокоить и даже развеселить свою флегматичную собеседницу.

— Моя дочь Мария… — холодно, с долей картинности сказала она доктору. — Знаете, я слишком мало внимания уделяла ей. Ну, на то были свои причины… Поверьте, весьма веские… Однако ее отец всегда полагался на меня и мне бы не хотелось, чтобы случилось что-нибудь… что-нибудь… — Она затруднилась окончить фразу.

— Я прекрасно понимаю вас и для того я здесь, чтобы помочь вам. — Дебонне улыбнулся.