Высокие тополя - Василий Иванович Еловских

— Планер, — ответил Петька.

— Сами делали?

— Сами.

— Так! — крякнул директор, о чем-то раздумывая. — Так.

— За волосья их оттаскайте, за волосья, Кузьма Семеныч.

— Подожди, Петровна.

— На той неделе они чуть кошку не задавили Пелагеину. Каланчу каку-то строили.

— Свалилась каланча-то? — спросил Кузьма Семенович.

— Аха! — просиял Петька. — Повалилась чего-то. А кошка как раз бежала мимо.

— На тополь у колодца забирался за каким-то чемором. Все пузо себе исцарапал. И летом вот как-то…

— Корпусу планера надо делать длиннее, — сказал Кузьма Семенович. — И крылья, думается мне, должны быть приподняты спереди.

Петровна с недоумением глядела на директора.

— А жердь надо было взять тонкую, легкую. И отцеплять легонько, неторопливо.

Закурив, он повернулся к уборщице.

— Ты не очень завтра протапливай печи, Петровна. Метеорологи обещали потепление.

И пошел.

— Петь, давай в прятки поиграем, — крикнул Витька.

А Петьке хотелось прыгать от радости: хороший у них директор, понятливый такой.

ВЫСОКИЕ ТОПОЛЯ

Паровоз загудел. За окном вагона мелькали темные деревянные домики, потом поезд врезался в плотную кучу светлых многоэтажных зданий и выскочил на широкую открытую станцию.

В вагоне стало шумно. Рыжий парень в клетчатой тенниске надоедливо толкал Степана чемоданом и говорил со смехом:

— Жми, братцы, жми!

Степану было радостно и почему-то немного грустно.

Он долго стоял на привокзальной площади. Когда-то здесь был сквер с фонтаном, забросанный бумажками, хлебными корками. Под кустами стояли кособокие скамейки, на которых пассажиры закусывали, выпивали и даже спали. Сейчас о сквере не было и помину.

На площади блестели автомашины. У вокзала расхаживали голуби.

— А хорош город летним утром, — сказал рыжий парень, подойдя к Степану. — Особенно если солнышко пригревает и на улицах много девичьих мордашек. Красивые девушки сильно украшают город. Как вы находите?

В другое время Степан охотно поддержал бы этот разговор, но сейчас ему хотелось побыть одному. Пробормотав: «Да уж не обезображивают, конечно», он быстрой, уверенной походкой старожила пошел через площадь.

В гостинице Степан занял койку, выпил в буфете воды и вышел на улицу. У нового пятиэтажного дома, расположенного наискось древней постройки с заколоченной дверью и выбитыми окнами, он остановился. Поглядел вокруг, подошел к двум высоким тополям, растущим возле дома, и задумался.

…Это случилось четыре года назад. Степан работал тогда заведующим производством промысловой артели «Первое мая», которая ремонтировала квартиры, изготовляла столы, табуретки, тумбочки и всякую другую мебель. Выдвинул его на эту должность председатель артели Кошелев. И, надо сказать, Степан стоил того. Он был хорошим столяром и организовать людей на какое-либо дело умел. Правда, знаний недоставало, но зато энергии было хоть отбавляй.

Он подружился с Кошелевым и частенько приходил к нему на квартиру. Выпивали. Когда Степан, захмелев, пел громким «козлиным» тенором заунывную песню или лихо отбивал «Яблочко», Кошелев говорил с восторгом:

— Молодец! И это умеешь.

Выпивки становились все более частыми. Сперва Степан пил красное, «за компанию». А потом, к удивлению своему, стал выпивать за раз пол-литра водки. К винцу потянуло. Вечером, уходя домой, думал: «Только опохмелюсь, чтоб голова не шибко болела». Но за одной стопкой опрокидывал другую и вновь напивался. Выходил на работу с похмелья. Был раздражителен, вял. Дела пошли худо. А Кошелев успокаивал:

— План вытянем, не бойся. Можешь на меня надеяться.

И посмеивался. Он вообще был странным человеком. Когда сильно хмелел, приносил из кладовки деревянный метр и, показывая руками расстояние от одного до семидесяти сантиметров, говорил:

— Я тебя, милуха, просветить хочу. Слушай да набирайся разуму. Будем считать, что в эту вот мерку укладываются так называемые нормальные отношения между людьми — хорошая работа, приличное поведение в семье, общественных местах и так далее. Сюда же относится все то, что осуждается обществом, но не является уголовно наказуемым: стремление поменьше поработать и побольше заработать, втереть очки начальству, поблудить втайне от жены и прочее в этом духе. Выше цифры семьдесят идут дела, за которые снимают с работы, привлекают к товарищескому суду, а на отрезке с девяноста до ста сантиметров садят в тюрьму. Так вот, милый Степа, надо свободно разгуливать на всех семидесяти сантиметрах, лишь изредка, когда это выгодно, перешагивать цифру семьдесят и никогда не приближаться к цифре девяносто.

— Что, что? Расскажите-ка снова, — попросил Степан.

Кошелев повторил свои слова.

Степан возмутился:

— Слушайте, что вы говорите?!

— Эх, молодо-зелено! — смеялся Кошелев. — Молодо-зелено. Ничего-то ты не понимаешь, дурашка. Давай-ка лучше спляши.

Кошелев выпивал за вечер до литра водки и уходил в спальню не пошатываясь. Но однажды его развезло. Он сидел, наклонив голову над столом, и, противно выпячивая тонкие губы, выкрикивал заплетающимся языком:

— А знаешь, что без меня ты ничтожество? Нуль без палочки! Завпроизводством. А кто тебя выдвинул? Кто? Я! А почему? Ты знаешь? Потому, что ты безропотен. Да, безропотен. С тобой мне легко.

К несчастью, Степан в тот вечер тоже был изрядно пьян и буйно настроен. Он обругал Кошелева и назвал гадюкой. Тот схватил Степана за грудки и, надо сказать, довольно крепко. Степан отшатнулся, но руки противника держали его. Тогда Степан ударил Кошелева по уху и сбил его с ног.

И все бы обошлось миром, но подскочила со скалкой теща Кошелева. На шум прибежали соседи, они позвали милиционера.

Степан был осужден.

И помнит он хорошо: когда его вывели из суда, бросились в глаза ему вот эти тополя… Ветер понуро раскачивал их листья, они будто сочувствовали Степану.

…Переулок кривой, узкий. Посредине — пыльная ухабистая дорога, по краям дощатый тротуар. В центре переулка высокий глухой забор из досок, из-за которых выпячивается железная крыша с трубой. Забор зеленый, крыша красная. Над трубой железный петух.

У ворот крепкий деревянный настил. Степан вошел в калитку и отпрянул назад. Натягивая ошейник, стараясь дотянуться до человека, глухо гавкала собака.

«Другая, та была поменьше и не такая злая, — подумал Степан. — И веранду какую большую построили, черти».

От забора тянулись удивительно ровненькие грядки, в пышной зелени виднелись крупные спелые помидоры и огурцы. Таким огород выглядел и несколько лет назад. Здесь было все, что растет на огородах, даже цветная капуста, салат и петрушка.

В глубине двора стоял пятистенный дом с резными раскрашенными ставнями. За ним виднелся яблоневый сад. От калитки вела к дому дорога, выложенная битым кирпичом.

Степан заметил на задней изгороди колючую проволоку и подумал: «Как в тюрьме».

На крыльцо вышел пожилой крепкого сложения мужчина в синей рубахе навыпуск. Он был взлохмачен