Высокие тополя - Василий Иванович Еловских

Высокие тополя

ЛИШНИЙ ЗАЕЗД

Километр за километром тянется бесконечно по сибирской тайге узенький, ухабистый, ни к черту не годный тракт. Яков вовсю гонит свой старый, обшарпанный грузовичок, свыкаясь с ним. Он только третьего дня принял его от шофера, из-за болезни перебравшегося на более легкую работу.

Все еще хмурится, злится Яков, вспоминая вчерашний разговор с директором лесозавода Запесочным.

Он вызвал его под вечер. Заводик очень маленький, как промысловая артель, и здесь директор сам часто отдает команды шоферам.

Запесочный никогда не ругается, не выходит из себя, но от его голоса отдает таким холодом, что Яков, попадая в директорский кабинет, чувствует себя скованно и старается побыстрее оттуда уйти.

— Поедете в город за оборудованием, — сказал Запесочный, глядя на зеленое сукно письменного стола. — Выезжайте завтра в пять утра. К ночи вернетесь.

Ничего себе график! До города полтораста километров. А дорога?.. Разве это дорога? Ухабы, ямы, бесконечные повороты, речушки с жалкими мостиками, болотины, где навалены жерди, всякий раз утопающие под тяжестью проходящих машин. Это где-нибудь возле Москвы шутя одолеешь полтыщи километров, но не здесь. Правда, Яков гоняет сломя голову и дорожные невзгоды переносит с бесшабашной легкостью. Он за день проскочит туда и обратно. Но все же — разве можно давать такое задание?

— Вопросов нет?

Лицо Запесочного суховатое, холодно поблескивают роговые очки, сквозь которые никак не разглядишь цвета его глаз.

Зря, пожалуй, пошел Яков на этот завод. На прежней работе начальство попроще и нагрузка не так велика. Вот только окладишко мизерный, из-за этого и уволился. Однако не надо думать, что Яков шибко гонится за деньгой. Петька, дружок, звал его к себе в бригаду слесарей. Соблазнял: «Отбухаю семь часиков — и руки в брюки, нос в карман и хожу, как атаман, а заработок, между прочим, вдвое больше, чем у тебя». Не пошел Яков.

Любит он ездить. Еще в детстве волновали его сладко-грустные гудки пароходов, бойкое бибиканье автомашин, они напоминали ему о далеких, неведомых, чудных краях. И всегда хотелось Якову ездить. Оттого и шофером стал. Оттого и на другую работу не переходит. Когда страшно устанет, измерзнет, измается, ругает он свою шоферскую профессию и клянется бросить ее к черту. Но проходит время, и неспокойная душа Яшкина опять требует бесконечных дорог, дикой тайги, дождей, пурги, новых людей. И опять весело, лихо ему. Любит Яков закусывать в сельских чайных, где дешевизна, все просто и домовито, где можно рассесться как вздумается и похохатывать во все горло. И если дело не торопит, ехать не торопится, потому что все равно его дома никто не ждет.

Якову двадцать пять лет. Он не женат. В поселке слывет за работягу, ухаря, пустомелю и добряка.

…Вдали показались темные деревянные избы, ветряк, жалкая церквенка без колокольни — село. До города оставалось ровно шестьдесят километров. Яков не завтракал, со сна только квасу попил, и сейчас ему хотелось есть. Чайная оказалась закрытой — завтрак закончился, а обед еще не начался. Постучал в дверь, сказал сердито:

— Откройте.

Из-за дверей отозвались еще более сердито:

— Погрохочи-ка, погрохочи, вызову вот сейчас кого надо.

На дверях магазина висел огромный замчище. Яков подумал: у каждого замка, как и у человека, свой вид. Есть замки строго деловые, подобранные; есть светленькие, насмешливые — открой-ка меня попробуй, шиш возьмешь; есть легкомысленные, манящие — пошевели, пошевели гвоздичком или палочкой — весь раскроюсь. Больше всего он не любил вот такие — мрачные замки, один из которых сторожил сейчас вход в магазин.

Яков заехал к дружку, у него в каждой деревне дружки-приятели, но тот, как сказали соседи, косил сено, и на двери висел насмешливый замок — не повезет, так не повезет.

Ему все же удалось купить помидоров. Вынув засохшую краюху хлеба, он сердито ел в кабине, когда подошла к нему девушка с сумочкой. Просунула голову в открытую кабину.

— Вы не из Антипино?

Яков громко жевал, не отвечая.

— Немой, что ли?

— Спрячь голову, а то закрою дверцу и останешься без головы.

Он сказал это грубо и насмешливо, но она не обиделась.

— Послушайте, довезите меня, пожалуйста, до Антипино. А? — Голос у нее был жалкий, просительный.

— Я до города.

— У меня мама очень больная. Утром телеграмму получила. Вот… — Она сунула Якову какую-то бумажку. — Я из Хлызовки. Сперва на грузовике ехала до парома, а потом пешком. Здесь уже часа четыре жду.

На него умоляюще смотрели синие с длинными ресницами глаза.

— У меня срочное задание.

— Я хорошо заплачу́, вы не беспокойтесь. Сейчас достану.

Она стала рыться в сумочке, и Яков видел сейчас только ее пышноволосый затылок.

— А я человек небеспокойный.

Девушка протягивала деньги.

— Халтурой не занимаемся, гражданка.

— Вы человек или не человек?

— Ну-ну, давай дальше, — мрачно произнес Яков и подумал:

«Красивая. Славные все же девки попадаются в деревнях».

— А если человек, то должны сочувствовать.

— Это дело такое. Если я буду всех развозить, кто куда пожелает, то домой никогда не вернусь. Пойди, постой у той вон дороги, кто-нибудь да поедет.

— Я же говорю, что без толку простояла часа четыре. — Помолчала и добавила: — До туда только четырнадцать километров.

Она всхлипнула — и сейчас походила на девочку. «А красивая все же», — опять подумал Яков и неожиданно сказал:

— Ладно, залазь.

Когда они выехали за село и погнали в сторону Антипино по отвратительной проселочной дороге, на которой не было видно следов машин, а только — телег, Яков сказал:

— До тудов, между прочим, восемнадцать километров… — И спросил: — Звать как?

Ее звали Любой. Весной ей минул двадцать один год. Она заведовала сельской библиотекой. Любин отец давно умер, мать работала в колхозе и жила в своем доме совсем одна. К Любе не едет, дом не хочет бросать.

Дорога безлюдна. Грустное жнивье, перелески, копны сена, сороки на березах. Яков мурлычет себе под нос: будучи в хорошем настроении, он всегда что-нибудь мурлычет.

— Я тоже люблю петь песни, — сказала она.

— Ну, песня у меня только одна: Люба, Любушка, Любушка-голубушка…

— Веселитесь?

— Шоферу в наших местах иначе нельзя. Видали, как трясет да качает? Как в преисподней. Если не петь и не смеяться, смертная тоска берет и начинаешь подвывать наподобие волка.

Он шутил, а она не поняла этого и сочувственно вздохнула.

— Есть у меня приятель, тоже шофер.