Эти отвратительные китайцы. Фрагменты книги - Бо Ян

Опиумные войны были для нас грубым вторжением иноземной культуры, но, если взглянуть на дело с иной точки зрения, эта «позорная страница в истории китайского государства» стала первым шагом к пробуждению. Японцы иначе смотрят на вещи: В XVIII веке американцы потопили два японских судна, и это привело к тому, что Япония явила себя миру[18]. Японцы считают, что постыдное событие послужило им во благо: национальный позор стал катализатором национального развития.

На самом деле и нам следует благодарить судьбу за Опиумные войны. Не будь их, на что была бы похожа наша нынешняя жизнь? Скорее всего, у каждого из присутствующих на голове красовалась бы косица, у женщин были бы крохотные перебинтованные ножки, все носили бы длинные платья и куртки старинного покроя, по суше передвигались бы в паланкинах, а по воде — в маленьких лодочках. Произойди Опиумные войны тремя столетиями раньше, надо думать, и Китай изменился бы гораздо раньше, а если бы можно было отодвинуть их еще на тысячелетие назад, весь исторический процесс пошел бы иначе. Мне представляется, что «позорная страница в истории китайского государства» на самом деле послужила мощным импульсом к развитию нашей культуры, погрязшей в соевом маринаде, и не будь такого импульса, китайский народ до сих пор барахтался бы на дне чана, что, в конце концов, привело бы к удушью и смерти.

С Опиумными войнами в страну пришла чужая модернизированная культура Запада; чем раньше бы она проникла в старорежимный Китай, тем лучше было бы для последнего. Такой мощный импульс, конечно, стал серьезным вызовом для нашей истории и цивилизации, зато дал дорогу новой материальной и духовной культуре. Что касается современной материальной западной культуры с ее самолетами, автомобилями, метро, оружием и прочим, мы, китайцы, будто внезапно прозрели: оказывается, вовне существовал другой, неведомый мир с огромным количеством неведомых явлений и предметов, и это заставило нас пересмотреть сложившиеся представления. Что же касается культуры духовной, то и тут западная политическая и научная мысль открыла для нас множество теорий и учений. Мы понятия не имели о существовании таких понятий, как демократия, права человека, нормы судопроизводства, — все это были нововведения, позаимствованные у западной цивилизации…

Когда в феодальные времена одна правящая китайская династия приходила в упадок и на смену ей приходила другая, это никак не отражалось на политическом строе. Единственным наглядным проявлением того, что к власти пришли новые правители, было сожжение домов. Чтобы продемонстрировать свое несходство с предшественниками, они сжигали дотла дворцы и храмы, возведенные предыдущей династией, и строили «свои» — новые. Это якобы делалось для того, чтобы уничтожить постройки деспотов и наглядно показать, что теперь будут соблюдаться принципы гуманности: «гуманистам» надлежало сжечь логово «тиранов».

Все это повторялось из века в век, тогда как в сфере политической мысли не менялось ничего — одни лишь сгоревшие дворцы призваны были символизировать смену власти. Кстати сказать, в нашей древней стране, существование которой насчитывает несколько тысячелетий, именно по этой причине сохранилось очень мало старинных построек.

Китайская политическая система провозглашала порой принципы, сходные с западными, примером тому может служить извечно повторявшееся: «Если наследник императора нарушит закон, он подвергнется такому же наказанию, как и простолюдин». Но это только слова. На самом деле ничего подобного никогда не было и быть не могло. Наследника, преступившего закон, никогда не судили тем же судом, что и простой народ: у китайцев никогда не было даже отдаленного представления о политической свободе и ограничении власти законом. Встарь люди говорили: «У нас есть свобода — можно ругать императора». Возможно, народу и дозволялось ругать императора, но либо про себя, либо так, чтобы никто не слышал. <…>

Нам следует научиться самоанализу — рациональному, а не эмоциональному. Например, во время ссоры муж может заявить жене: «Как плохо ты ко мне относишься!» В ответ жена швырнет еду на стол и закричит: «Это я-то к тебе плохо отношусь? Так плохо, что даже каждый день готовлю тебе?» Это всего лишь демонстрация враждебности — такой способ выяснения отношений не поможет их улучшить, так как не имеет ничего общего с желанием понять себя и другого. Но с тех пор, как в нашу жизнь стали проникать западные идеи, изменения произошли не только в китайской политике, но и в этике. Раньше избиение мужем жены было делом обычным, а теперь только попробуй!

Нынешней молодежи очень повезло, так как многие устарелые, обветшавшие традиции отошли в прошлое, и не только в политической и моральной сферах, но и в сфере культуры. Тем не менее стоит заговорить о западной культуре и цивилизации, как всегда находится кто-нибудь, кто напомнит, как позорно быть «прихвостнем Запада», «идолопоклонствовать перед Западом». Но как-то я задумался: так ли уж плохо восхищаться Западом? Западный этикет не в пример лучше нашей варварской жестокости, западное огнестрельное оружие куда действеннее наших луков со стрелами. Что постыдного в том, чтобы почитать тех, чьи эрудиция и нравственность выше твоих? Китайцам недостает мужества, чтобы восхищаться другими, однако его у них вполне достаточно, чтобы на них напускаться.

Наша разносторонняя и глубокая «культура, погрязшая в соевом маринаде», заставляет нас переживать процесс, который я про себя называю эффектом пересаженного мандаринового дерева. На мандариновом дереве, которое росло в родных краях, плоды созревали крупные и сладкие, но вот его пересадили, и мандарины стали маленькими и кислыми — почва и вода не подходят. Один мой друг, неоднократно выручавший меня в годы моего тюремного десятилетия, господин Сунь Гуаньхань в свое время пытался выращивать пекинскую капусту в Питтсбурге, однако в том, что созревало у него на грядке, трудно было признать капусту. Посмотрите на японцев — у них есть особый талант: обучившись чему-либо, они тут же внедряют это в жизнь. Китайцы же, что-либо усвоив, даже и не думают о применении. У японцев завидный характер: они подражают лучшим образцам и добиваются полного сходства. Китайцы же стараются уклониться от обучения под благовидным предлогом «несоответствия национальным особенностям». Это ли не отличное оправдание собственного бездействия? Как-то раз перед Первой китайско-японской войной[19]японцы осматривали военно-морские базы Китая и заметили, что наши моряки сушат одежду на стволах орудий. И сделали вывод: такая армия воевать не способна…

Китайцы чрезвычайно склонны к эмоциональности и субъективному взгляду на вещи. Мы судим о явлении по той его стороне, которая попалась нам на глаза. Но следует развивать в себе способность смотреть на вещи не только со своей точки зрения, а с разных сторон. Позавчера я сел на самолет в аэропорту Кеннеди и, оказавшись на борту, вздремнул часок. Проснулся и увидел: мы так и не взлетели, а расспросив, понял, что дело в забастовке. Но пассажиры как ни в чем не бывало болтали, смеялись. В такой ситуации китайцы устроили бы скандал; посыпались бы вопросы вроде: «Почему мы не взлетаем? Какая еще забастовка? Им что, на еду не хватает? Почему продавали билеты на этот рейс?» В Америке же смотрят на дело иначе: «Будь я пилотом, я, возможно, тоже участвовал бы в забастовке». В этой малости можно увидеть суть принципов великих держав. В той же Америке толерантность является нормой: там спокойно относятся не только к цвету кожи и национальности, но и к чужим языкам и обычаям, в том числе и к нашей китайской диковатости…

Лекция, прочитанная 22 августа 1981 года на историческом факультете Стэнфордского университета

Уважаемые дамы и господа, для меня большая честь встретиться с вами сегодня в таком знаменитом учебном заведении, как Стэнфорд…

Прежде чем приступить к своей основной теме, касающейся уроков, которые мы, китайцы, должны были вынести из пятитысячелетней истории нашей страны, я бы хотел поделиться с вами ощущениями, которые у меня остались после встречи с индейцами — истинными хозяевами Америки, ее коренными жителями.

Я посетил индейский поселок, побывал в резервации и пообщался с индейцами. Конечно, говорили мы недолго, однако разговор произвел на меня очень сильное впечатление. Особенно запомнился мне находившийся в сорока минутах езды от города полуразрушенный индейский поселок, куда я поехал в свободную минуту. При виде произведений народного искусства мне пришло в голову, что вещи, которые изготовлялись шестьсот лет назад дальними предками современных мастеров, неотличимы от поделок сегодняшних. С точки зрения стиля, отделки, узоров, способов плетения, использованного материала — не изменилось ничего! Эти маленькие вещицы, хранящие тепло человеческих рук, заставили меня ощутить всю горечь судьбы их хозяев. Можно ли было представить себе, что великая, обладающая древнейшей историей народность будет тихо агонизировать в особых резервациях, предоставляемых ей американским правительством?