Эти отвратительные китайцы. Фрагменты книги - Бо Ян

Китаец всю жизнь несет на своих плечах тяжелейшее бремя: всегда и везде строит предположения и догадки о том, что думает другой, даже если разговаривает с себе подобным. А уж если этот другой обладает властью и богатством или занимает высокую должность и тебе непременно нужно сойтись с ним поближе, ты каждое мгновение будешь прикидывать, о чем же он сейчас думает. Это невероятная трата энергии. «В Китае дела делать легко, а с людьми иметь дело трудно», — гласит пословица. «Иметь дело с людьми» — вот фигуры высшего пилотажа. Справедливость этого утверждения хорошо известна каждому, кто, пожив некоторое время за границей, возвращается в Китай. «Дела делать легко» — то есть два плюс два — четыре. А вот «иметь дело с людьми трудно» означает, что два плюс два может равняться и пяти, и единице, и даже восьмистам пятидесяти трем… Вот отчего мы никак не можем выбраться из лабиринта бахвальства, пустозвонства, лжи, фальши, коварства. Из всех моих талантов самый замечательный такой: я могу заснуть на любом собрании и проснуться, как раз когда оно кончается. С чего бы это? Да просто на собраниях люди говорят то, во что и сами не верят, слушай, не слушай — какая разница?

В этом году[6] у Чэнь Жун[7], известной писательницы материкового Китая, участвовавшей в программе международного сотрудничества, вышла книга под названием «Правда — это правда, а ложь — это ложь», которую я всем вам очень советую прочесть. Если обстоятельства вынуждают нас лгать и притворяться, если мы не можем позволить себе выражать свои мысли и чувства прямо, нам, по крайней мере, следует помнить, что дурной поступок — дурен. Но если мы вдруг скажем себе, что дурной поступок не так уж плох, что в нем нет ничего особенного, что он не только позволителен, но и полезен, ситуация станет критической. И мы, китайцы, уже давно находимся на грани подобной критической ситуации.

Китайцы непрестанно оправдывают свои ошибки, постоянно похваляются, пустословят, лгут, фальшивят, проявляют коварство, отчего сердца их покрываются броней — как узнать, что происходит в душе у такого человека? Китай — огромная страна, страна древней культуры, бескрайняя, великая. Каким должен был бы быть дух такого народа? Само собой — духом народа великой страны! Но на деле этот «бескрайний и великий дух» можно встретить разве что в книгах да кинофильмах. Знаете ли вы хоть одного китайца — человека большой души? Тогда посмотрите-ка на него попристальней — он тут же схватится за нож! Разве не так? Иностранцы порой любят пошуметь, повздорить, но, успокоившись, способны пожать друг другу руки. А китайцы? Поссорившись, мы становимся врагами на веки вечные, вражда не утихает как минимум три поколения! Почему у нас нет терпимости и широты, присущих другим народам?

Из-за этой своей неуступчивости и сердечной узости китайцы колеблются между двумя крайностями: абсолютным самоуничижением и беспредельным высокомерием. Самоуничижающиеся — рабы, высокомерные — господа. Но и те и другие одинаково лишены самоуважения. Если ты погряз в самоуничижении и считаешь себя ничтожеством, то чем ближе ты оказываешься к власть имущим, тем ты становишься улыбчивее. Если же ты спесив, то считаешь всех остальных пустым местом и не удостаиваешь их взгляда. Мы — странные существа, страдающие раздвоением личности.

В Китае очень легко произвести впечатление на окружающих: раз — и все пришли от тебя в восторг. Но вот для того, чтобы сохранить благоприятное впечатление, силенок у китайца маловато. Стоит кому-то хоть немного отличиться, как уши его тотчас перестают слышать, глаза — видеть, голова начинает гореть как в лихорадке. Написал пару статеек — значит, он писатель; снялся в паре фильмов — он кинозвезда; год-другой просидел на какой-нибудь незначительной должности — он уже отец народа; почитал лекции в Америке года два — да он корифей педагогики! Всё это — болезнь эго, раздувшаяся гордыня. На Тайване однажды случилась авария[8]. Некий выпускник Тайваньского государственного педагогического института отправился на автобусную экскурсию. Девушка-гид объявила: «Наш уважаемый водитель — лучший во всей Поднебесной, он и талантлив, и молод». «Уважаемый водитель» тут же выпустил руль из рук, дабы сложив их, поприветствовать пассажиров: ведь выдающийся мастер своего дела и без руля может вести автобус. Это ли не раздувшаяся гордыня?

Почему китайца так быстро начинает распирать от гордости? Потому, что он подобен мелкой чаше, которая мигом переполняется: у него весьма ограниченный кругозор, мелочная душа, и стоит солнцу улыбнуться ему, как он тотчас решает, что как бы ни были велики небо и земля, с ним, таким необыкновенным, им все равно не сравниться. И ладно бы еще, если бы подобных простаков было мало. Но если все китайцы, или большинство китайцев, или, уж по крайней мере, немалое число китайцев таковы, это уже опасно… Нас как будто забыли наделить способностью к самоуважению, мы не понимаем, что такое равенство. Если ты мне не господин, значит, я стану господином тебе — таков обычный ход мыслей, а в результате мы, китайцы, даже под страхом смерти не можем признаться в собственных ошибках. Но, как и все люди на свете, мы непрестанно ошибаемся, и тут нас охватывает парализующий страх. Попробую объяснить на примере. Один мой друг в Тайбэе тяжело заболел. Его доставили в одну из центральных клиник, утыкали с ног до головы трубками — и спасли. Через несколько дней родные, знавшие, что плата за лечение в этой клинике им не по карману, решили перевести его в другую, о чем и сообщили лечащему врачу. Тот взорвался: «Я с таким трудом вытащил его с того света, а вы поедете в другую больницу?!» — и тут же выдернул все трубки, отчего мой друг едва не отправился на тот свет. Рассказывал он мне об этом с горечью и негодованием. Я поинтересовался именем врача, чтобы написать статью об этом инциденте. Он тут же воскликнул в испуге: «Ишь какой прыткий! Не суй нос куда не следует! Знал бы, ни за что бы тебе не рассказывал!» Я опешил: «Чего ты испугался? Это же просто врач! Заболеешь — пойдешь к другому! Что он может тебе сделать, если ты больше не обратишься к нему? Да если он и захочет с кем поквитаться, так со мной, ведь заметку напишу я. Я не боюсь, чего тебе бояться?» Друг обозвал меня пропащим человеком. Я думал, он обрадуется — ан нет. И дело тут не в нем: он мой близкий друг и прекрасный человек. И прореагировал он так из любви ко мне: испугался, что у меня будут неприятности. А вот другой пример. В мой первый приезд в Америку произошло ограбление. Вора поймали, но пострадавший — китаец отказался прийти на опознание. Это и есть тот самый парализующий страх, страх перед всем на свете.

Каждый из нас пребывает в невероятном страхе, не знает собственных прав, не умеет за себя постоять. Что бы ни случилось, на все один ответ: «Да ладно, ничего». «Да ладно, ничего» — сколько жизней погубили эти три слова! Они загубили душу народа. Родись я иностранцем или, к примеру, всесильным правителем, я, с точки зрения китайца, восстал бы против законов природы, если бы не воспользовался своим положением и не стал бы мучить и притеснять других! Парализующий страх — великолепное средство для производства деспотичных и хищных правителей, поэтому в Китае они никогда не переводятся. Любой может заглянуть в текст «Зерцала всеобщего, в управлении помогающего»[9] — в китайской традиционной культуре снова и снова подчеркивается принцип: «Мудрый себя оберегает», то есть мудрость состоит в том, чтобы спасать себя, а не других. Деспотам и тиранам только того и надо, чтобы люди пренебрегали общим ради личного. Вот китайцы и опускаются все ниже.

Самой славной эпохой в развитии китайской культуры был период Сражающихся царств[10], но впоследствии у нас распространилось конфуцианство. К тому времени, когда к власти пришла династия Восточная Хань [11], дело дошло до того, что вышел правительственный указ: в речах, сочинениях и других текстах не должно содержаться ничего, что выходит за рамки сказанного прежними учителями, — это было названо «школой», «традицией». Ты был не вправе создать новое учение, а если создавал, нарушал закон! Все это не могло не отразиться самым печальным образом на китайской интеллигенции, на ее воображении и способности к абстрактному мышлению: ведь надетый на голову полиэтиленовый мешок не пропускает воздуха…

Расскажу вам также историю о покупке арбуза. Хозяин лавочки велел своему подручному выйти из магазина, повернуть на запад[12], найти лоток с арбузами, который находится у первого моста, выбрать арбуз, взвесить и купить. Подручный так и сделал: пошел от магазина на запад, но моста там не оказалось, лотка с арбузами тоже, и он вернулся с пустыми руками. Хозяин обругал его. Тот ответил, что, как он заметил, лоток с арбузами находится в восточном направлении. Хозяин спросил, отчего же он не пошел на восток, и получил ответ: «Вы не велели». Хозяин обозвал подручного болваном, но про себя подумал: вот это человек искренний, исполнительный и безынициативный — а только на таких и можно положиться. Если бы, выйдя на улицу и обнаружив, что на западе арбузов нет, подручный пошел на восток и купил там арбуз, дешевый и сладкий, то по возвращении хозяин похвалил бы его: «Прекрасно! Отлично! С такими, как ты, и следует иметь дело. Ты-то мне и нужен». А сам бы подумал: с этим малым связываться опасно: любит задумываться, о чем не просили. Господа, наибольшую опасность для хозяев представляют рабы, наделенные способностью мыслить. Хозяева если и не лишают таких рабов жизни, то всеми силами стараются избавиться от них. Могут ли самостоятельно мыслить люди, вскормленные подобной культурой? Мы не приучены к самостоятельности, мы даже боимся ее, поэтому ничего не умеем ценить по достоинству: всегда сглаживаем острые углы, со всем стараемся мириться. Нам все равно, где истина, где ложь — у нас нет критериев, чтобы отличить одну от другой, И если мы таковы и сегодня, причины следует искать в нашем прошлом, в традиционности нашей культуры.