Персона - Максим Жирардо

– Что касается стен, то здесь все несколько сложнее. Они просто в ужасном состоянии. Обследовать их и отделить интересующие нас фрагменты от остального будет очень трудно.

Расставленные по четырем углам прожектора заливали палату ярким искусственным светом, подчеркивая крохотные тени, порождаемые облупившейся на всех поверхностях краской. Те плясали на стенах, казавшихся шероховатыми и неровными, создавая пеструю, органичную расцветку.

– Спасибо.

– И последнее, патрон.

– Говори.

– Пытка продолжалась долго. Очень долго. Я обнаружила значительное количество пятен крови на разных стадиях коагуляции. Его, похоже, мучили всю ночь.

Фрэнк сделал глубокий вдох, а вместе с выдохом выпустил из себя все подсознательные ощущения: ярость, буйство, заточение, пытка, ампутация, месть, безумие, маска, чтобы скрыть лицо, а может, и индивидуальность. Все то, что инстинкт подсказал ему в качестве первых фрагментов.

Простояв минут десять на пороге палаты, чтобы внимательно все осмотреть и представить невыносимую муку жертвы, он наконец заговорил. Перед этим Фрэнк мысленно составил первый набросок произошедшего. Представил тень, часами пытавшую бедного малого. С этой минуты ему надо было как можно быстрее понять почему.

– Теперь за дело, свистать всех наверх! – бросил он, обращаясь ко всем, но в первую очередь к себе.

Глава 3

Каль Доу открыл дверцу, соблюдая все возможные предосторожности и стараясь как можно меньше ее касаться. Посредством самого банального контакта передавались сотни болезней, а в этих машинах кто только не ездил. Ухищрения в его случае превратились в рефлекс, и он, даже не задумываясь, пользовался ими в совершенстве.

Он вытащил носовой платок, постоянно лежавший у него в кармане и защищавший его от металла ручки и дверцы.

Потом незаметным движением его убрал, схватил багаж и направился к входу в зал для VIP-пассажиров.

В терминале 2F аэропорта Руасси – Шарль де Голль царила такая же суета, как в супермаркете накануне Рождества. Скопления людей разлетались в разные стороны, словно цунами, местами оставляя после себя ядовитый запах пота, кофе или гнилых зубов, а то и всего вместе.

Каль зашагал прямо к серпантину, ведущему к выходу на посадку. Сталкиваясь с кем-то, он не утруждал себя попытками отойти, принуждая к этому других. На самолете ему приходилось летать как минимум дважды в неделю, и просидеть в Париже семь дней подряд ему удавалось редко. Его профессиональные нужды прекрасно сочетались с внутренней потребностью демонстрировать по всему миру свою власть.

Он подошел к молодой женщине, в обязанности которой входило разводить в разные стороны толпу, предъявил ей платиновую бонусную карту постоянного авиапассажира и через несколько секунд уже стоял у контрольной стойки охраны.

Ждать Каль не любил, считая свое время неизмеримо большей ценностью, чем окружавших его людей, – весьма древний социальный маркер, который он считал делом чести тщательно поддерживать. Терпению полагалось играть важную роль для среднего класса трудяг, но отнюдь не для таких, как он.

Контроль прошел быстро, точностью Каль тоже очень дорожил. Все предметы, в отношении которых требовалась проверка службы безопасности, располагались в строго отведенных им местах и в надлежащем порядке. Минут через десять после приезда в аэропорт он уже входил в зал выхода на посадку, вступая в непростой, деликатный мир.

Каль летел в Канн на Всемирный фестиваль рекламы. Тем утром на борт лайнера «Airbus А321» вылетом в 8 часов 25 минут предстояло подняться его многочисленным коллегам – мужчинам и женщинам, трудившимся в сфере рекламы, маркетинга и цифровых технологий. Все они символизировали собой небольшую семью – счастливый плод глобализации. Семью очень разнородную, не объединенную ни общими верованиями, ни культурой, ни историей, но при этом понимающую правила игры и умеющую ориентировать их на получение прибыли. В глубинах этого микрокосма Каль воплощал собой признанного профессионала, вызывавшего восхищение, но в первую очередь – зависть. Он привлекал к себе взгляды, а самые дерзкие, как правило, старались вступить с ним в контакт.

Каль ненавидел терять попусту время, в том числе и на обмен банальностями с посредственностями, неспособными удержаться от того, чтобы на несколько секунд, а то и минут, завладеть его вниманием. Он ступал на территорию, где его толкали вперед амбиции. Юные годы позволили Калю составить ясное и однозначное представление о человеческом роде, которое, по большому счету, давно и по праву наполняло его холодным отвращением. Это касалось как физических обязательств, сотканных из плоти и крови, так и общественных, которые, собственно, и составляли человечество. Он балансировал на грани анархизма, при котором больше ничем не сдерживаются отношения с позиций чистой, идеальной силы.

Еще издали Каль заметил несколько знакомых лиц.

Первое из них принадлежало мужчине хрупкого телосложения с лысым черепом, в плохо скроенном костюме и старомодных очках. Каль относил его к разряду чиновников. Людей он классифицировал точно также, как сегменты маркетинга. С одной стороны, это было для него игрой, чем-то вроде интеллектуальной гимнастики, позволяющей постоянно подвергать проверке способность выделять в человеке главное, с другой – реакцией психики на полную неспособность запоминать имена, несмотря на отличную память. Поэтому фамилии коллег ему заменяли их общественные стереотипы.

Чиновник тоже перво-наперво увидел Каля. Его лисья физиономия отличалась резкими, бросавшимися в глаза чертами, наверняка представляя следствие культурного дарвинизма. Он был пиявкой, вечно жаждавшей к кому-нибудь присосаться. Не из потребности в человеческом общении, а потому, что другие обладали способностью платить. Счета за понесенные им расходы никогда не превышали двадцати евро, у него давно вошло в привычку в любой компании падать на хвост.

Широко улыбаясь и вытянув вперед правую руку, он направился к Калю.

– Как поживаете, месье Доу? Давненько мы с вами не виделись.

Его блаженная улыбка разбивалась о ту бесполезность, которую он представлял собой в глазах Каля.

– Сожалею, но у меня нет времени, – ответил тот и зашагал дальше своей дорогой, не то что не пожав ему руки, но даже не посмотрев.

Чиновник его почти даже не задержал, словно размазанный на ветровом стекле автомобиля комар.

От него, как и от его дешевой улыбки, остался лишь комок зеленоватой желчи. Каль спиной почувствовал его смущение.

Подойдя к киоску, за которым начинались стойки регистрации «Эйр Франс», он остановился. Среди сладостей, снэков, игрушек, хай-фай наушников и аксессуаров для сна в скрюченном положении притаилось и несколько ежедневных газет.

В тот самый момент, когда он схватил с прилавка международной прессы «Уолл Стрит джорнел», ему на плечо легла неведомая рука. Позвоночник прострелило молнией.

Его позвал сторонник Саркози:

– Как твои дела? Глядя со спины, я думал, что обознался. Куда ты пропал?

Под