Шпион в шампанском. Превратности судьбы израильского Джеймса Бонда - Вольфганг Лотц

Спустя три недели я мчался по автомагистрали через Баварию в Австрию. Я старался выжать из своего «фольксвагена» все возможное, но его пределом было 110 километров в час. Время от времени я задумывался над тем, чтобы купить себе автомобиль подороже, но я знал, что случалось с такими машинами в Египте. Они не могли работать на 60-октановом бензине, который там продавался как «Супер спешиал». Поэтому мне приходилось довольствоваться «фольксвагеном».

Тем не менее я наслаждался этой поездкой, потому что рядом со мной, положив мне голову на плечо и напевая какую-то мелодию, сидела Вальтрауд, моя новая жена. Я старался трезво осмыслить то, что произошло, и понимал, что из всех моих инициатив эта меньше всего обрадует моего шефа. Из всех грехов, которые может совершить тайный агент, я, несомненно, совершил самый тяжкий. Произошла абсолютно банальная история. Я не только женился без разрешения своих руководителей, но я даже не поставил их об этом в известность. Я также рассказал моей избраннице, правда в общих чертах, чем я занимаюсь, но теперь она знала, кем я был в действительности, и согласилась связать со мной свою судьбу. Она даже с энтузиазмом отнеслась к тому, что ей тоже придется некоторым образом заниматься шпионажем. В период подготовки меня неоднократно предупреждали о том, какую опасность для разведчика представляют женщины. Приводились многочисленные примеры провалов, которые были связаны с женщинами. Причем такие провалы не обязательно являлись следствием каких-то провокаций. Иногда невинная болтовня женщины была достаточным поводом для того, чтобы отправить ее кавалера на виселицу. Суды в арабских странах были особенно щедры на смертные приговоры. Одно дело развлечение с представителем противоположного пола и совсем другое — вовлечение в разведывательную работу. Я понимал, что действовал вопреки всем правилам и всякой логике.

Я смотрел на Вальтрауд, которая безмятежно спала рядом со мной в автомобиле. Я ни минуты не сомневался в ней, и последующие события показали, что я в ней не ошибся. И все же нельзя было не признать, что я выбрал наихудший момент для женитьбы. Рано или поздно мой шеф узнает об этом, и я окажусь в «горячей» ситуации. Мне надо было выиграть время, чтобы убедить шефа в том, что женитьба пойдет на пользу делу, что женатый человек вызывает меньше подозрений, чем проживающий в Каире сорокалетний холостяк, что для семейной пары гораздо легче вести тот образ жизни, от которого зависит успех моей разведывательной миссии. Как только мне удастся убедить шефа, что моя жена уже стала моим помощником, он согласится с неизбежным. Так я тогда думал.

Медовый месяц мы провели в Вене, где Вальтрауд, которая никогда раньше близко не подходила к лошадям, просто влюбилась в прекрасных скакунов испанской школы верховой езды. Из Вены мы через австрийские озера добрались до Венеции, где мне предстояло сесть на пароход. Вальтрауд возвращалась в Германию, где ей надо было урегулировать свои дела и недели через три выехать ко мне в Египет.

В наш последний вечер в Венеции мы сидели на террасе отеля «Даниэли», смотрели на Большой канал и пили шампанское. Весь вечер меня не оставляло ощущение, что Вальтрауд что-то угнетает, и это что-то не только грусть от предстоящего расставания. Наконец она не могла сдержать себя.

— Вольфганг, мне надо спросить тебя о чем-то очень важном. Я помню, я обещала не задавать вопросов о твоей работе, и ты говорил мне, что будет лучше, если я буду знать меньше. Но есть одна вещь, которую я обязательно должна знать: на какую страну ты работаешь? Просто скажи мне — это Восточный блок? Россия, Восточная Германия?

— Нет, определенно нет. На эти страны я бы не стал работать ни за что.

— Милый, я верю тебе. Это все, что я хотела знать.

— А если бы я работал, например, на Россию, что бы ты мне сказала?

— Я бы ничего не сказала. Я просто ушла бы от тебя. Не забывай, я ведь из Восточной Германии, которая теперь называется Германской Демократической Республикой. Я знаю, что такое коммунизм, и, если бы ты работал на коммунистическую страну… это был бы для меня конец, несмотря на то, что я так тебя люблю.

— Ты можешь успокоиться. Я работаю на Израиль.

— Израиль! — Некоторое время Вальтрауд размышляла. А потом сказала: — Ты знаешь, это очень даже интересно. Я рада. В Лос-Анджелесе я встречалась с одной девушкой из Израиля. Она постоянно говорила о своей стране. Она так ею гордилась. Похоже, что это очень интересная страна. Послушай, как ты думаешь, стоит ли по этому поводу выпить еще одну бутылку шампанского? Давай выпьем за Израиль и за успех твоей миссии, нашей миссии, чем бы она ни окончилась.

Как только судно вошло в Александрийскую бухту, через громкоговорители разнеслось объявление: «Дамы и господа, позвольте обратить ваше внимание на то, что фотографировать бухту строго воспрещается. Любой, кто нарушит этот запрет, будет арестован полицией, а его фотокамера конфискована. Благодарим за внимание».

«Старый добрый Египет, — подумал я. — Вот я и дома».

Было семь пятнадцать вечера, и предстояло еще около двух часов формальностей, прежде чем сойти на берег. На борт поднялся лоцман, а с ним представители санитарных властей и паспортного контроля. Все мероприятия совершались очень медленно и тщательно. Только после того, как будет проверен последний пассажир, нам разрешат сойти на берег в объятия таможни! Я надеялся, что генерал Юсуф получил мою телеграмму и встретит меня в порту. Было бы очень кстати, если в момент прохождения таможни он окажется поблизости. Правда, у меня не было оснований особенно беспокоиться. Несколько специфических предметов вроде радиопередатчика в сапоге каблука были настолько хорошо замаскированы, что я за них не боялся — шанс на то, что их обнаружат, равнялся одному из тысячи. Больше меня беспокоило огромное количество подарков, которые я вез своим египетским друзьям. По крайней мере восемь из моих семнадцати чемоданов были забиты подарками. И мне было бы трудно объяснить таможеннику, зачем мне нужны пять электрических миксеров, девять электробритв, двенадцать швейцарских часов, три магнитофона и т. п.

По радио тем временем объявили: «Всем пассажирам пройти в столовую третьего класса для прохождения паспортного контроля».

К борту судна подошел полицейский катер с шестью офицерами полиции и несколькими гражданскими чиновниками. По штормтрапу они поднялись на борт, где их встретил помощник капитана нашего судна. Все направились в столовую третьего класса. Из полицейских один был подполковником, один — майором, остальные — капитанами. Все были одеты в белую форму, расшитую