Продажные твари - Григорий Симанович

– Родители убитого?

– Папа умер. Бывший мент, был в отставке в чине подполковника. Надорвал печень – водка, цирроз. Мать на пенсии, до последнего ухаживала за мужем. Жили скромно. Отношения с сыном были нормальные, навещал, помогал деньгами потихоньку. Это ж надо было менту в таких чинах, при таких-то, можно не сомневаться, взятках и откатах столько пропить, чтобы к концу жизни на лекарства не оставалось.

– Ну что, может, начнешь работать помаленьку? Допросы соседей, дополнительные осмотры места преступления, поиск баб и все такое… Словом, следствие бы учинить по всей форме! Ты как?

Кудрин тяжко вздохнул, поднял трубку и призвал народ.

Прикосновение.

Вдох едва слышен. Легкий, еще безмятежный, чуть настороженный. Выдох мягкий, мятный, с оттенком нарождающейся тревоги. Вздрогнули веки, медленно опустились.

Прикосновение.

Первая дрожь. Волнообразно, от ступней, по телу, до легкой пульсации у затылка. Выдох чуть шумней, отчетливей, первый чувственный тон. Руки ожили, приподнялись, обвили, невесомо расположившись на спине.

Прикосновение, второе, третье, пальцы остановились, неподвижны, замерли.

Глубокий вздох, уже подобие стона. Но нет, не стон. Что-то предшествующее, неопределимое…

– Тише. Только тише. Не торопись. Все будет. Оно придет. Не торопись. Почувствуй. Ты чувствуешь?

– Да.

«Народ», составлявший костяк следственной группы, которой Кудрин решил поручить это дело, был разнополый. Мужская его половина звалась Пашей. Женская – Марьяной.

Паша Суздалев был блондином, «белокурой бестией» с голубыми глазами и накачанной мускулатурой бодибилдера. Кудрин терпеть не мог такой атлетический тип, не в силах побороть раздражающие ассоциации с тупыми киногероями и бритоголовыми уличными бандитами. Сам будучи отнюдь не слабаком и не брезгуя ежедневной силовой зарядкой, он видел в этих мужиках что-то пошлое и карикатурное. Однако Пашу легко принимал таким, каков он есть, по причине вполне уважительной: этот 35-летний «Шверценеггер», пришедший три года назад из оперативки УВД, сумел приобрести и сохранить изрядный запас интеллектуальной и умственной энергии, отнюдь не всю перекачал в телесную. Правда, мозги его были устроены своеобразно. Быстро переваривая информацию, он, словно заправский сценарист сериалов в жанре «экшн», в порыве вдохновения выдавал с ходу вереницу абсолютно фантастических, вздорных, порою банальных, порою просто смехотворных «решений сюжета», то есть идей и версий, одна из которых внезапно ошарашивала своей достоверностью и продуктивностью. Кудрин называл это «лупить картечью» и по-своему ценил такую особенность Пашиного подхода к следствию.

Марьяна Залесская, напротив, энергичным конвейерным выпеканием версий и идей не отличалась. В свои 33 года дама она была довольно флегматичная и не слишком разговорчивая. Яркая модельная внешность также не входила в число ее очевидных достоинств. Зато была она из тех женщин, в которых внимательный, неповерхностный взгляд способен уловить сдерживаемую эмоциональность, обаяние и артистизм, способность вдруг преобразиться. Не случайно факультетская театральная студия приветила Марьяну и режиссер отдавал ей чуть ли не все главные роли. Удивительно глубокие, обычно малоподвижные карие глаза, жившие на лице ее какой-то самостоятельной, автономной жизнью, выдавали природой отпущенный ум, проницательность, способность заглядывать за очерченный горизонт проблемы, поверх логических барьеров. Лучшая выпускница курса психфака, кандидат наук, незамужняя, она шесть лет назад была привлечена к разгадыванию возможного психотипа искомого убийцы. И «прочла» его, как потом выяснилось, словно открытую книжку, – с точностью до абзацев и запятых. Интерес оказался взаимным, Марьяна отбросила иллюзии относительно смены профессии на актерскую, стала экспертом-аналитиком в следственном отделе, работала исключительно с «важняками», чаще всего с Кудриным, ценившим ее по заслугам.

«Народ» вошел и расселся. Кудрин кратко обрисовал, «что мы имеем» на сей момент. В основном для Марьяны, поскольку собранные данные оперативно предоставил, собственно говоря, Паша, подключив двух дознавателей.

– Какие мысли?

– Позвольте, Андрей Иванович? – Паша был суров и деловит. – Я полагаю, мы слишком еще мало знаем. Нужно соседей всех по подъезду тотально прочесать, партнеров еще раз допросить с пристрастием, с матерью его поговорить, как только сможет, проверить алиби Голышевой этой… блондинки, поднять личное дело убитого – школа в Козловске, работа, университет, компании, организация конторы. Само собой, вокруг судимости покрутить – что там за история. И главное, кровь из носу нужны зацепки по его амурам.

– Молодец! – перебил Кудрин. Он встал, обошел свой стол и картинным жестом показал Паше на освободившееся кресло. – Присаживайтесь, Павел Игоревич. После ваших рекомендаций по дальнейшему ведению следствия я считаю свою миссию исчерпанной. Вы блестяще освоили методику поиска преступника. Точно сформулировали план действий. Добавить нечего. Разрешите выполнять?

Паша стал пунцовый, отчего светлые его волосы еще эффектнее контрастировали с крупным кругловатым лицом. Он вскочил в замешательстве и хотел было что-то сказать в свое оправдание, но Кудрин прервал.

– Паша, если ты хотел мне потрафить или продемонстрировать, как глубоко ты в деле, то радуйся: тебе это удалось. Но мы с тобой не первый день, фигурально выражаясь, замужем. Какого рожна, прости, пожалуйста, ты формулируешь то, что ожидаешь услышать от меня через минуту? Как дитя малое, честное слово!

Оставшись довольным тем, как он славно поерничал и осадил бедного Пашу, Кудрин примирительно продолжил:

– Пожалуйста, конкретизируй, как ты изволил выразиться, по амурам.

– Начать с Салаховой – как ее там… Саидовны, и пусть его партнеры по фирме отсмотрят женскую картотеку, походят по кабакам, может, узнают кого из тех, с кем он мимоходом знакомил…

В отличие от Паши с Марьяной Кудрин никаких вольностей себе не позволял, был только на «вы», хоть и не всегда «по отчеству», непоказно уважителен и даже ласков, хотя и не стеснялся пожурить, если дело шло слишком туго, и анализ казался ему излишне отвлеченным, не приближающим к разгадке.

– У вас, Марьяна Юрьевна, какие-то первые впечатления возникли?

Только сейчас, задав этот вопрос, Кудрин вдруг почувствовал некую неловкость: отныне и до скончания дела в его разговорах с нею должен фигурировать отсеченный мужской орган. Ценитель поэзии и музыки, он мог быть резок, а порой и грубоват с мужчиной, но с женщинами вел себя неизменно галантно и с трудом общался на столь деликатные темы, если, конечно, собеседницей не была судмедэксперт. Облик же Марьяны Юрьевны, манера ее поведения уж и вовсе не располагали Андрея Ивановича к тому, чтобы называть такие «вещи» своими просторечными именами. Надо бы придумать эвфемизм! Желательно – сугубо медицинский или литературный.

– Скорее – ассоциация, Андрей Иванович!

– С чем же?

– А вам не доводилось смотреть японский фильм под названием «Империя чувств»?

– Что-то слышал, но, увы, каюсь, не видел – пробел в моем кинообразовании. Просветите, пожалуйста, Марьяночка!

– Выдающийся режиссер Ошима или Осима – по-разному произносят. История любви молодой японки и ее хозяина. Это была любовь-страсть, явно на грани сексуальной патологии. Еще это называют перверсия или девиация – в зависимости от формы и степени отклонения от нормы. Так вот, они придумывали все новые способы и позы, чтобы эту страсть утолить. В конце концов, прибегли к известному, описанному в специальной литературе рецепту: во время акта девушка слегка придушивала партнера. В смысле дыхание ему перекрывала шейным платком. Это действительно повышает сексуальное возбуждение… – она сделала едва заметную паузу, испытав, видимо, неловкость от столько категоричного заявления, и тотчас добавила: – …как считают сексопатологи.

Мужчины слушали ее с нескрываемым интересом, причем по выражению глаз Паши Суздалева можно было сделать вывод, что у этого здоровяка интерес еще и вполне практический.

– Апофеозом этой их страсти, – продолжила Марьяна, – стала сцена, когда придушив любовника до смерти, обезумевшая женщина отрезала его плоть и радостно ходила с нею… с ним… по деревне.

После этих слов интерес Паши к упомянутой технике любви немедленно угас.

– Так вы полагаете… – произнес Кудрин и осекся, встретившись взглядом с Марьяной. Она смотрела, как обычно, сквозь него куда-то в другие сферы или, может быть, на этот раз просто воспроизводила перед мысленным взором кадры упомянутого ею то ли порнографического, то ли садистского, то ли действительно выдающегося фильма.