Запретное - Табита Сузума

— Почему Кит ненавидит Лочи? — шепотом спрашивает она.

Я слегка отклоняюсь назад, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Дорогая, Кит не ненавидит Лочи, — осторожно говорю я. — У него просто все эти дни плохое настроение.

В ее темно-синих глазах появляется облегчение.

— Значит, они действительно любят друг друга?

— Конечно, любят. И тебя тоже все любят. — Я еще раз целую ее в лоб. — Спокойной ночи, малышка!

Я забираю у Тиффина Геймбой и оставляю их двоих слушать аудио-книгу, затем прохожу в дальний конец коридора, где лестница поднимается вверх на чердак размером с коробку, и кричу Киту, чтобы он выключил музыку. В прошлом году из-за жалоб, следовавших одна за другой, что приходится делить комнату со своими братьями и сестрами, Кит с помощью Лочена очистил от хлама, оставленного бывшими владельцами, практически неиспользуемый крошечный чердак. И, хотя пространства там так мало, чтобы даже как следует встать, это жилище Кита, его личное убежище, где он, когда дома, проводит большинство своего времени. Наклонные стены чердака выкрашены в черный цвет и обклеены постерами рок-див; сухие скрипучие половицы покрыты персидским ковром, который Лочен откопал в каком-то магазине подержанных вещей. Отрезанное от всего остального дома крутой лестницей, на которую Тиффину и Уилле категорически запрещалось забираться, это отличное убежище для таких, как Кит. Музыка переходит в монотонный удар баса, когда я, в конце концов, закрываю за собой дверь в свою комнату и приступаю к домашней работе.

В доме наконец-то стало тихо. Я услышала, что аудиокнига подошла к концу и в воздухе повисла тишина. На будильнике — 8:20, и золотые сумерки бабьего лета быстро исчезают. Наступает ночь, и фонари зажигаются один за другим, отбрасывая мрачный свет на тетрадь передо мной. Я перестала понимать упражнение и опомнилась, глядя на свое отражение в темном окне. Импульсивно я встала и вышла на лестничный пролет.

Осторожно стучу в дверь. Если бы это была я, то после такого, вероятно, ушла бы из дома, но Лочен был не такой. Он был слишком взрослым, слишком здравомыслящим. За все вечера с тех пор, как ушел отец, он ни разу не убегал из дома: даже когда Тиффин измазал волосы патокой, а потом отказался мыться, или когда Уилла несколько часов подряд рыдала, потому что кто-то дал ей куклу индейца из племени могикан.

Однако последнее время дела пошли под откос. Даже до подростковых изменений Кита он был склонен устраивать истерики каждый раз, когда мама вечером уходила. Школьный консультант утверждал, что мальчик винил себя в уходе отца, и что он все еще лелеет надежду на его возвращение, а потому чувствовал сильную угрозу, когда кто-нибудь пытался занять место его отца. Лично я всегда предполагала, что все гораздо проще: Киту не нравится, что младшие дети получают все внимание из-за того, что они маленькие и милые, а Лочен и я указываем всем, что нужно делать в то время, когда изначально средний ребенок в семье оказался в мире без отца, без соучастника в своих проказах. Теперь, когда Кит добился необходимого уважения в школе, присоединившись к шайке, которая во время ланча сбегает за ворота в местный парк покурить траву, он горько обижается, что дома его все еще воспринимают как одного из детей. Когда мамы нет дома, что происходит все чаще, за все отвечает Лочен, как и было всегда. Лочен — единственный, на кого она все сваливает, когда ей нужно работать сверхурочно или развлекаться ночи напролет с Дэйвом или подругами.

На стук мне никто не открывает, но, когда я спускаюсь вниз по лестнице, то обнаруживаю спящего на диване в гостиной Лочена. Толстый учебник лежит на груди: страницы вывернуты, а листы, покрытые наспех записанными вычислениями, разбросаны по ковру. Осторожно вытащив книгу из-под его пальцев, я собираю в кучу на кофейном столике его вещи, стягиваю покрывало со спинки дивана и накрываю им его. А потом сажусь в кресло, поджав ноги и упершись подбородком в колени, и смотрю на него спящего в мягком оранжевом свете уличных фонарей, падающего через окно без занавесок.

Прежде всего, рядом со мной был Лочен. Когда я оглядываюсь на свою жизнь, все шестнадцать с половиной лет рядом со мной был Лочен. Походы в школу рядом со мной, катание меня в магазинной тележке через пустую автостоянку на головокружительной скорости, мое спасение на детской площадке после того, как я устроила в классе бунт, назвав Маленькую Мисс Популярность “глупой”. Я до сих пор помню, как он стоял, сжав кулаки, с необычно жестким взглядом на лице, бросая вызов драться всем мальчикам вокруг, несмотря на их значительно превосходившее количество. И вдруг я поняла, что пока рядом был Лочен, ничто и никто никогда не мог причинить мне вреда. Но мне тогда было восемь лет. Я выросла с тех пор. Теперь я знаю, что Лочен не всегда будет рядом, не всегда сможет меня защитить. Хотя его зачислили в Университетский Колледж Лондона, и он говорит, что останется дома, он все еще может изменить свое мнение, и я вижу, что это его шанс на спасение. Никогда раньше я не представляла себе жизни без него — как и этот дом, он мой единственный ориентир в этой трудной жизни, в этом нестабильном и пугающем мире. Мысли о нем, уходящем из дома, наполняют меня таким сильным ужасом, что у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя, как одна из тех чаек, покрытых нефтью из разлива, утопающей в черной смоле страха.

Спящий Лочен снова похож на мальчика: перепачканные в чернилах пальцы, мятая серая футболка, потертые джинсы и босые ноги. Говорят, что у нас в семье сильное сходство — я этого не замечаю. Прежде всего, у него единственного из нас ярко-зеленые глаза, ясные как хрусталь. Его лохматые, черные как смоль волосы закрывают шею и достают до глаз. Руки все еще смуглые с лета, и даже в полумраке я могу различить очертания его бицепсов. Его фигура становится спортивной. Половая зрелость у него наступила поздно, и какое-то время даже я была выше него и безжалостно дразнила его, называя своим “маленьким братиком”, когда считала это забавным. Конечно, он не обращал на это внимания, как и всегда.

Но с недавних пор все изменилось. Несмотря на то, что он ужасно робкий, большинство девочек моего возраста симпатизируют ему, чем вызывают у меня противоречивые чувства досады и гордости. И он все еще не может общаться со своими сверстниками, редко улыбается вне этих стен и всегда, всегда у него все тот же отстраненный испуганный взгляд с оттенком грусти в глазах. Однако дома, когда с малышами не слишком тяжело или мы все вместе шутим, а он расслаблен, то он иногда показывает свои совершенно другие стороны: любовь к шалостям, ухмылку с ямочками на щеках, безжалостное к самому себе чувство юмора. Но даже во время этих кратких мгновений я чувствую, что он скрывает более темную и несчастливую часть себя, которая с трудом уживается в школе, внешнем мире — мире, где по каким-то причинам он никогда не чувствует спокойствия.