Воспоминание (ЛП) - Дэн Абнетт

Был закат, когда мы вернулись в город. Всю дорогу, Дойл и Баффлз несли Мактага. Брэгг и Бростин пытались растормошить меня, утверждая, что мой трюк с заклинившим огнеметом спас галактику. К тому времени, когда мы достигли стен города, их версия прошедших событий выставляла меня героем, который выиграл всю кампанию.

Они были великодушны, эти Призраки. Ведь Бростину, например, было не с руки подтверждать, мою правоту. Думаю, что они понимали — я был гражданским, но успел пережить слишком много.

Они жалели меня. Я выдержал их ритуал проверки на прочность и показал себя как надо.

Думаю, что должен был гордиться тем, что они меня приняли. Это честь, заслужить уважение таких воинов.

Но, смерть Мактага глубоко потрясла меня. Память об этом прожгла мой мозг навылет, я был уверен — на моем лбу есть маленькая дымящаяся дыра. Неважно, что говорили Бростин и Брэгг, — я не был солдатом. Я не был готов принять этот удар. Никаких прививок, никаких стандартных базовых тренировок, которые помогли бы унять боль.

Во имя Бога-Императора, я же художник! Мягкотелый, тщедушный художник, который живет в спокойном мирке, где смерть находится за закрытыми дверями или плотно задернутыми занавесками. Я всегда старался творить так, чтобы показать людям правду и красоту, честь и гуманизм, а здесь все это было пустым звуком. Все, что я сделал, было мишурой. Я презирал все свои работы, каждую из них.

Все, что приносило мне ощущение творческого удовлетворения, которое так меня радовало. Все было ничем, — пустым и безжизненным. Полностью лишенным правды настоящей жизни.

Правда, настоящая правда, лежала здесь, в руинах разрушенного пригорода Вервунхайва. Настоящая правда была ожиданием и тишиной, отвагой и умением становится невидимым. Настоящая правда была способностью действовать в экстремальных условиях. Стрелять, мазать и пытаться стрелять еще раз. Примыкать штыки к стволам и, покинув укрытие, кидаться, по приказу, в пелену дыма, готовясь убивать этим самодельным копьем.

Настоящая правда была как маленькое дымящееся отверстие во лбу.

Я не был испуган во время патруля. Я был уставшим, ошарашенным, недоуменным, нетерпеливым. Но я, ни на дюйм не поддался ужасу.

Но когда мы вернулись назад, страх поглотил меня. Я был в шоке. Я едва мог говорить.

Я сидел, укутанный в плащ Брэгга, возле входа в казарму. Мимо меня проходили бойцы, спеша по своим делам. Меня изумляло, почему они не напуганы? Неужели они все-таки боятся, но просто держат это в себе? Это было бы по-настоящему ужасно.

Я заметил Брэгга, который говорил с Корбеком и показывал на меня. Корбек куда-то ушел, но вместо него появился молодой боец, Мило.

— Полковник Корбек приказал мне отвести вас в госпиталь.

— Я в порядке.

— Я знаю. Но он хочет, чтобы в этом убедились доктора. У вас был сложный день, мистер Туро.

Пока мы шли по разрушенным улицам, опустилась ночь. Появились звезды, их свет пробивался через дым. Высоко наверху, лунным светом сияли боевые корабли, которые висели на низкой орбите.

— Как вам это удается? — спросил я паренька.

— Удается что, сэр?

— Отключится от этого? От страха, от шока? Вас, наверное, научили этому на тренировках, да?

Мило удивленно посмотрел на меня.

— Кто вам это сказал? — спросил он.

— Но как… — начал я — вы же не можете жить вот с этим? Я имею в виду, продолжать жить, день за днем, с таким давлением, с таким страхом. Вы должны как-то это преодолевать. Как-то отключаться от этого…

Он покачал головой.

— Я боюсь, каждую минуту своей жизни.

— Но, как ты можешь жить дальше?

— Я никогда не думал об этом — пожал плечами Мило. — Мы просто живем. Делаем то, что должны. Мы ведь Имперская Гвардия.

Я никогда не забуду эти слова.

Я прождал в холле госпиталя час или около того, пока меня осмотрели. Приятный пожилой доктор, тот самый Дорден, которого искал утром Корбек, наконец, осмотрел меня и сказал что все в порядке. Он предложил успокоительное, но я отказался. Я спросил про Гаунта, и он предложил мне пойти посмотреть самому.

Он провел меня через двор госпиталя. Мы миновали ряды коек, на которых лежали солдаты, многие из них были Призраки, раненные в боях. Дорден часто останавливался, что бы проверить их состояние. Он называл мне имена — Маколл, Бонин, Велн, их было слишком много, чтоб я мог запомнить их, и обстоятельства при которых они получили ранения.

Я хотел повидаться с Гаунтом прежде, чем он умрет. После того, как я увидел его людей, я хотел увидеть его самого.

Когда мы пришли, то обнаружили группу мужчин и женщин, которые стояли в темном коридоре перед его палатой. Здесь были и Призраки, но большинство из них было местными. Дорден знал их всех. Тут был огромный, мрачно выглядящий шахтер, которого Дорден звал «мистер Колеа», преклонных лет одноглазый фабричный управляющий, который представился как Эгун Сорик, тяжело раненный капитан Первого Вервунского, которого звали Даур, свирепая с виду гангста-девчонка, звавшаяся Криид, в сопровождении молодого Танисского бойца.

— Что они здесь делают? — спросил я Дордена.

— Они пришли повидать Гаунта.

— Но почему?

— Потому, что они все приняли Акт Утешения. Они и сотни, таких как они — прошептал Дорден — Они присоединились к нам, и будут идти вместе с нами, да хранит их Бог-Император.

— Почему же они пришли сюда?

— Чтобы быть рядом с Гаунтом. Большинство из них вступило в Призраки из-за него. Они хотят быть рядом с ним при жизни… или при смерти. Они доверили ему свои жизни. Для них это важно.

Эта пестрая компания терпеливо ждала рядом с палатой, но я двинулся вперед и проскользнул в его комнату. Никто не остановил меня. Пластиковые занавеси были задернуты, и я уже было собрался раздвинуть их, как сообразил, что всеми любимый комиссар-полковник был не один.

Я застыл в дверях, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь занавеси. Высокий, опасного вида человек, в черной танисской униформе сидел рядом с постелью Гаунта, еле видимый в голубом свете приборов. Это был майор. Майор Рауни, как я узнал позже.

Я не должен был быть здесь. Я уже чувствовал себя виноватым, что подслушал Корбека утром, но это было очень наглое вторжение.

Я застыл, не смея пошевелится и выйти вон.

Я слушал.

— Ты решил умереть — шептал Рауни обращаясь к Гаунту — ты смеешь умирать у меня на глазах, фесов ублюдок. Умрешь сейчас, и я никогда тебе не прощу. Ты не можешь умереть просто так. Я не могу это допустить.

Я оглянулся назад, понимая, что услышал слишком много.

— Если ты собрался умереть, то убить тебя должен я. Я, слышишь меня, ублюдок? Я! Иначе это будет нечестно! Я, должен быть твоей смертью! Мне, нужно быть твоей смертью! Ни какая-то там дурацкая пуля, а я! Поэтому, сейчас ты выживешь, ублюдок. Ты очнешься, и будешь жить, и тогда я смогу достойно убить тебя.

Внезапно он поднял голову и заметил меня. Вскочил и ринулся ко мне.

— Какого феса ты здесь делаешь!?

Я отпрянул назад. Он сжал кулаки, даже в сумраке на его лице отчетливо был виден гнев. Он явно собирался напасть на меня.

— Ты, фес, кто такой? — прорычал он, отбрасывая меня к стене.

— О, Бог-Император — заикаясь, начал я — Смотрите…

Он обернулся и увидел то, что увидел я.

Ибрам Гаунт открыл глаза.

Я так и не смог поговорить с Гаунтом. Как только он пришел в себя, его перевезли на медицинский фрегат. Я вообще больше не встречал танисцев. Пришел мой транспортный корабль, который должен был отвезти меня обратно, на НордКол, пришло так же сообщение от Дома Часс, они торопили меня начать работу.

Я просрочил три финишных срока, рискуя навлечь на себя гнев леди Часс. Я отказался от пяти набросков и уничтожил две, почти готовых скульптуры.

Все это было не то.

Финальный вариант был сделан из металла. Им я тоже не очень доволен. В нем нет правды, настоящей правды. Но, Дом Часс больше не хотел ждать.

Теперь он стоит на месте, где раньше был Торговый центр Вервунхайва. Сам улей был снесен, и превратился в пустоши и равнины. Осколки рокрита, кости и пустые гильзы все еще можно найти среди продуваемых всеми ветрами полей.

Он стал моей самой знаменитой работой. Какая ирония.

Вообще то, я рад.

И, когда говорю это, поднимаю руку, как Фейгор. С тех пор я сделал много такого, что кажется мне более важным. Но, вы не можете изменить того, что сделали раньше.

Это одинокий имперский гвардеец. Он отлит из металла, переплавленного оружия, которое было собрано на руинах улья. Он не из Танисских Призраков, он вообще ни на кого не похож. Одна рука его поднята, кулак сжат, но это не знак победы, но решительности, как один из боевых сигналов Баффлза. Он стоит свободно, словно полковник Корбек и, в повороте его головы, я узнаю оптимизм гвардейца Брэгга. В нем есть открытая честность Мило. В нем есть, и мне нравится так думать, смертоносность Рауни. В нем есть, и это черта всех памятников, ужасающая неподвижность Мактага.