Путешествие мясника - Джули Пауэлл

Вернее, обо всем этом я могу только догадываться, потому что, как правило, воротилы мясного конвейера не спешат расстелить красную дорожку и пригласить посторонних за кулисы своего бизнеса. В наш век нанотехнологий и неотвратимости судебной ответственности проще проследить за прохождением жвачки по пищеварительному тракту бычка, чем за его путем с пастбища на вашу тарелку. Да и в любом случае, меня это не слишком интересует. Я хочу стать ученицей настоящего мастера, а не детали конвейера.

Поэтому, исчерпав все возможности в городе, я взялась за телефон и добыла еще несколько пригородных адресов, по которым истинные профессионалы продолжали превращать животных в порции мяса старым дедовским способом. Сейчас я как раз и направляюсь по одному из этих адресов на юг штата Нью-Джерси.

Я не отпускаю педаль газа даже на поворотах и чувствую, как машина накреняется, а иногда цепляет колесами зеленую обочину. Но по мере приближения к цели скорость приходится сбавлять. Во всяком случае, я надеюсь, что приближаюсь к цели. Я живу на Восточном побережье уже пятнадцать лет, с тех самых пор как закончила школу в Техасе и поступила в колледж в Массачусетсе, то есть у меня была куча времени для того, чтобы привыкнуть к этим пейзажам с их зыбкими границами городов и переплетением поселков. И все-таки иногда я ловлю себя на том, что скучаю по широким просторам моего родного штата, на которых города стоят отдельно друг от друга и при помощи карты для автомобилистов всегда можно определить, где ты находишься.

Я люблю ездить на машине, особенно в одиночку. Похоже, я так и не переросла восторга подростка, едва научившегося водить: это ощущение полета, возникающее, когда, превысив миль на пятнадцать разрешенную скорость, легко обгоняешь других, более осторожных водителей и точно знаешь, что до нужного тебе поворота еще очень и очень далеко. Вот чего я не люблю, так это высовывать голову из окна едва ползущего автомобиля, вглядываться в номера домов на почтовых ящиках и пытаться понять, куда же я, черт побери, заехала. Подозреваю, что никто этого не любит. Как всегда, когда я не могу найти дорогу, мне хочется позвонить Эрику. Я знаю, он где-то близко и готов помочь, но телефон все еще не ловит.

Наконец я нахожу нужный дом. У него запущенный и очень деревенский вид. Я ожидала увидеть нечто совсем иное: красный кирпичный фасад, сверкающую витрину, за которой можно разглядеть прилавок из нержавеющей стали, и белую кафельную плитку. Наверное, поэтому я сперва и проехала мимо стоящего чуть в стороне от дороги дощатого домика с вылинявшей вывеской под остроконечной крышей; на вывеске — какая-то итальянская фамилия. Я сворачиваю на крошечную не заасфальтированную стоянку и, скрипнув тормозами, останавливаюсь. Всю дорогу от Квинса я просто наслаждалась ездой и радовалась тому, что впереди у меня есть определенная цель, а последние полчаса злилась, поскольку никак не могла найти нужный адрес. И только теперь, остановив машину и вынув из зажигания ключ, я чувствую, как у меня уже привычно сжимается сердце. Сейчас мне придется зайти внутрь и попросить этих парней об огромном одолжении, о милости. О работе. И то, что на этот раз мой чокнутый внутренний голос заставил меня проехать ради этого два часа, нисколько не облегчает задачу.

Около дома пахнет цветами. Собрав в кулак всю свою волю, я толкаю дверь магазина. Внутри царит полумрак и витает какой-то запах, не свидетельствующий о чистоте, но и не противный, чем-то похожий на запах конюшни. Меня охватывает неприятное, тревожное чувство, как будто я проникла в пустой заброшенный дом. В холодильнике со стеклянной дверцей громоздится неопрятная гора пакетов и консервных банок с написанными от руки этикетками. Широкие доски пола со стершейся краской потемнели, покрылись пятнами и присыпаны тонким слоем опилок. Прилавок только что не разваливается, и на нем размещаются отнюдь не подносы с горами свежей баранины и говядины, украшенной веточками петрушки, как я привыкла видеть у Оттоманелли, а кучка посеревших мясных обрезков, усталых и грустных с виду. Конец долгой рабочей недели. Из-за прилавка мне улыбается блондинка лет сорока, а за спиной у нее маячит сутулый старик с большими руками и толстыми негнущимися пальцами. Наверное, один из братьев с итальянской фамилией. Мясника сразу видно. Он кивает мне и спрашивает устало, но все-таки приветливо: «Что желаете?»

Я снова пускаюсь в рассказ о том, как мне хочется стать мясником: дескать, я готова на все ради того, чтобы попасть к ним и целыми днями наблюдать за их работой, и я битых два часа добиралась сюда из Нью-Йорка, чтобы попросить об одолжении. Мясник печально улыбается, но, как и все до него, отрицательно качает головой. «Тут и для нас-то работы не хватает. Никому больше не нужны мясники. Когда мы уйдем на покой, лавку придется закрыть», — говорит он с сочувствием, и я понимаю, что продолжать уговоры бессмысленно. Наверное, старик считает, что у меня это просто прихоть, и, возможно, так оно и есть. Не исключено, что завтра это необъяснимое и страстное желание лопнет, как мыльный пузырь, а я увлекусь чем-нибудь другим, собачьими гонками, например.

Хотя одну вещь я знаю про себя точно: если я чего-то хочу, то просто так это не проходит. В противном случае моя жизнь была бы гораздо легче.

Уже в машине мне приходит в голову, что все мясники, с которыми я говорила, чем-то похожи на мою бабушку. Она дожила до девяноста, чувствовала себя превосходно, физически во всяком случае, и внешне всегда казалась этакой крепкой, боевой старой клюшкой. И прошло очень много времени, прежде чем я поняла, что эта женщина, которая жарила самых вкусных на свете цыплят, с которой я маленькая спала в одной постели и, просыпаясь, беззубо шепелявила: «Даай сиятсся» («Давай смеяться»), всю свою жизнь ощущала в груди сосущую пустоту, чувство безмерной неудовлетворенности жизнью, которую она сама выбрала для себя, будучи еще совсем молодой и очень красивой женщиной (моя бабушка была родом из Бразории, штат Техас). Интересно, каково этим людям видеть, что их профессия — не просто бизнес или способ зарабатывать на жизнь, но вся профессия в целом! — рассыпается в пыль и постепенно исчезает с лица земли? Этого я не знаю, но знаю, что бабушка всю жизнь боролась с ощущением бессмысленности происходящего, и именно оно придавало горечь ее шуткам (с юмором у бабули до самого конца все было в порядке, просто со временем он становился все чернее и чернее) и заставляло ее все чаще прибегать к помощи хереса. Я знаю это так хорошо, потому что то же самое происходит и с моей мамой, и со мной. И из-за этого я тоже много пью, хотя пока не херес, и делаю другие глупости, иногда вредные и опасные. Мой страх перед мясниками — ничто по сравнению с ужасом перед этим родовым проклятием, которое, похоже, отравляет кровь женщин в нашей семье. И возможно, вечно подгоняющий меня внутренний голос как раз и старается ради того, чтобы я убежала от своего мрачного будущего. Одно я знаю о нем точно: мой голос считает, что лучше жалеть о том, что сделано, чем о том, что ты побоялся сделать. Я разворачиваю машину и еду домой.