Память, Скорбь и Тёрн - Уильямс Тэд

— Не мог бы ты рассказать это хотя бы мне, Камарис? — спросил Джошуа. — Ты знаешь, я ставлю твою честь так же высоко, как свою. Разумеется, никто не заставляет тебя выдавать твои секреты в комнате, полной народа, даже если все это твои друзья и союзники.

Камарис пристально посмотрел на него. В какой-то момент его взгляд смягчился, словно он боролся с внутренним порывом, но потом он яростно замотал головой.

— Нет, простите, принц Джошуа, но, к моему стыду, я не могу. Там есть такие вещи, рассказать которые я не мог бы даже под давлением Рыцарского канона.

Изгримнур стиснул огромные руки, явно болезненно переживая за старого друга. Тиамак не видел риммера таким несчастным с тех пор, как они покинули Кванитупул.

— А мне, Камарис? — спросил герцог. — Я знаю тебя дольше, чем кто-либо из присутствующих. Оба мы служили старому королю. Если твоя тайна как-то связана с Престером Джоном, ты можешь разделить ее со мной.

Камарис выпрямился, казалось, он сопротивлялся чему-то, давившему на него изнутри.

— Я не могу, Изгримнур. Это ляжет непосильным бременем на нашу дружбу. Пожалуйста, не проси меня.

Тиамак почувствовал, как растет общее напряжение. Старый рыцарь казался пойманным в ловушку, которую не видел никто, кроме него самого.

— Неужели вы не можете оставить его в покое? — жалобно спросила Воршева. Она положила руки на живот, как бы защищая ребенка от непостижимой жестокости большого мира.

Зачем я здесь? — изумлялся Тиамак. Я путешествовал с ним, когда память еще не вернулась к нему, и я носитель свитка. Но какое унылое сборище представляет собой Орден теперь, когда умерла Джулой и ушел Бинабик. И где, собственно, Стренгъярд?

Неожиданно ему пришла в голову мысль.

— Принц Джошуа?

Принц посмотрел на него.

— Да, Тиамак.

— Прости меня, если я ошибусь. Это не моя страна, и я не знаю всех ваших обычаев… — Он колебался. — Но мне кажется, у вас, эйдонитов, существует обряд исповеди?

Джошуа кивнул:

— Да.

Тот, Кто Всегда Ступает По Песку, взмолился Тиамак, проведи меня верным путем!

Вранн повернулся к Камарису. Старый рыцарь, образец изысканнейших манер, сейчас был похож на раненого зверя.

— Не могли бы вы рассказать вашу историю священнику, — сказал вранн, — может быть отцу Стренгъярду, если он действительно святой человек? Тогда, если я правильно понимаю, все это останется между вами и Богом. Но Стренгъярд знает о Великих Мечах и нашей борьбе больше, чем любой смертный. Он сможет, по крайней мере, сказать остальным, нужно ли нам продолжать поиски ответов на вопросы.

Джошуа хлопнул рукой по колену.

— Ты истинный носитель свитка, Тиамак. У тебя острый ум.

Тиамак отложил комплимент Джошуа, решив, что оценит его позже, и сосредоточился на старом рыцаре.

Камарис задумчиво смотрел вдаль.

— Не знаю, — медленно сказал он. — Я никому не рассказывал этого, даже на исповеди. Это, безусловно, часть моего позора, но не самая большая часть.

— У всех есть чего стыдиться, все мы ошибались. — Изгримнур явно нервничал. — Мы не собираемся это из тебя вытаскивать. Мы только хотим знать, не могут ли твои дела с ситхи как-то ответить на наши вопросы. Черт возьми! — добавил он в заключение.

Холодная усмешка исказила лицо Камариса.

— Ты всегда умел уговаривать, Изгримнур. — Улыбка исчезла, оставив страшную безнадежную пустоту. — Хорошо. Пошлите за священником.

Камарис и Стренгъярд ушли далеко вниз по холму. Тиамак стоял у шатра Джошуа и глядел им вслед. Несмотря на всеобщие похвалы его мудрости, он не знал, правильно ли поступил. Может быть, Мириамель была права: они не принесли Камарису добра, вернув ему память, и заставлять его заново переживать болезненные воспоминания было жестоко.

Высокий рыцарь и священник долго стояли на ветреном склоне холма — так долго, что бесконечная вереница облаков наконец прошла, освободив бледное полуденное солнце. Потом Стренгъярд повернулся и пошел вверх по холму; Камарис остался стоять, глядя на серые воды озера Клоду. Рыцарь казался высеченным из камня, величественной глыбой, которая может превратиться в груду облаков, но все равно останется на том же месте еще целый век.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Тиамак заглянул в шатер.

— Отец Стренгъярд идет.

Священник с трудом карабкался на холм, сгорбившись то ли от холода, то ли от тяжести страшной тайны Камариса. Однако одного взгляда, брошенного на его лицо, после того как он преодолел последние шаги, было достаточно, чтобы понять, что священник услышал такие вещи, которых предпочел бы не знать.

— Мы все ждем вас, отец Стренгъярд, — сказал Тиамак.

Архивариус отрешенно кивнул. Глаза его были опущены, как будто он должен был внимательно смотреть под ноги, чтобы не упасть. Тиамак пропустил его вперед и зашел сам в относительно теплый шатер.

— Мы рады твоему возвращению, отец Стренгъярд, — сказал Джошуа. — Прежде чем ты начнешь, скажи мне: как Камарис? Может быть, стоит послать кого-нибудь за ним?

Священник выглядел изумленным, как будто не ожидал услышать человеческий голос. В его глазах был ужас.

— Не… не знаю, принц Джошуа. Я не знаю больше… ничего.

— Пойду взгляну на него, — проворчал Изгримнур, поднимаясь со скамьи.

Отец Стренгъярд предостерегающе поднял руку.

— Я думаю, он… хочет побыть один. — Священник нервно поправил повязку на глазу, потом запустил пальцы в поредевшую шевелюру. — О всемилостивейший Узирис! Бедняги!

— Бедняги? — спросил Джошуа. — Что ты говоришь, Стренгъярд? Ты можешь объяснить что-нибудь?

Архивариус сжал руки.

— Камарис был в Джао э-Тинукай. Это все… о Боже!.. это все, что он сказал мне, прежде чем попросил хранить тайну исповеди. Но то, как он туда попал и что там произошло, скрыто за Дверью Искупителя. — Его взгляд блуждал по комнате, как будто ему было больно подолгу задерживать его на чем-то одном. — Но это все, что я могу сказать. Я думаю, что эти воспоминания ничем не помогут нам в нашем положении, и в них нет ничего о Короле Бурь, или о Трех Великих Мечах, или о чем бы то ни было, что важно для нас в этой войне. О всеблагой Узирис! О Боже! — Он снова взъерошил редкие рыжие волосы. — Простите меня. Иногда трудно помнить, что я лишь ключник, страж у Двери Искупителя, и это бремя носить не мне, а Господу. Сейчас это кажется мне непосильной ношей.

Тиамак испуганно смотрел на него. Его друг, носитель свитка, выглядел так, как будто его посетили грозные мстительные духи. Вранн придвинулся поближе к Стренгъярду.

— Это все? — Джошуа казался разочарованным. — Ты уверен, что его знания ничем не могут помочь нам?

— Я не уверен ни в чем, кроме боли, принц Джошуа, — сказал архивариус тихо, но с неожиданной твердостью. — Но я действительно думаю, что мы поступили плохо и что расспрашивать этого человека еще о чем-то было бы неоправданной жестокостью, и не только по отношению к нему.

— Как это не только по отношению к нему? — спросил Изгримнур. — А к кому еще?

— Довольно, прошу вас. — В голосе Стренгъярда была злость. Тиамак и вообразить не мог, что такое возможно. — Я сказал вам все, что вы хотели знать. А теперь позвольте мне уйти.

Джошуа явно был сбит с толку.

— Конечно, отец Стренгъярд.

Священник кивнул:

— Бог да хранит всех вас.

Тиамак пропустил Стренгъярда к выходу из шатра.

— Могу я что-нибудь сделать для вас? — спросил он. — Может быть, погулять с вами?

Священник поколебался, потом кивнул:

— Это было бы хорошо.

Камарис ушел с того места, где стоял. Тиамак поискал его взглядом, но не нашел.

Когда они прошли вниз по холму, Стренгъярд задумчиво проговорил:

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Теперь я понимаю… как человек может хотеть напиться до бесчувствия. Я и сам почти хотел бы этого. — Тиамак поднял брови, но ничего не сказал. — Может быть, только пьянство и сон помогают нам забыть что-то, данное Богом, — продолжал священник. — А иногда забвение — единственное средство облегчить боль.