Кэндлстон — пожиратель света - Брайан Дэвис

Ответь мне, Господь, святой и истинный, ибо я так давно ношу эту боль в сердце моем! Мой добрый друг пребывает в отчаянной нужде, и я тому свидетель. Но как я могу винить и судить того, кто с радостью пролил кровь свою за меня? Как мне отступиться от своего свидетельства? Тьма и лязгающая пропасть за этими глазами из стали. И даже в этих мирных водоемах вижу я смуту, неуверенность, даже гордость. О, так, как смешаны в нем любовь и ярость, смешаны могут быть лишь человек и зверь в котле плоти и чешуи!

Да, в нем есть и беспощадность, и гнев неусыпный, ибо бьется он в полях сам с собою, храбро стоит за веру свою в древнюю честь, уставы, доблесть драконов, доблесть своего отца. Но отец оставил его сиротой, оруженосцем без рыцаря, и жестокость сей кончины не перестанет точить стойкость его, пока он пьет из старых мехов, что помнит и чтит без меры.

И не убийца преследует его во сне и наяву. Могу ли я спросить? Осмелюсь ли я? Не Ты ли это, Отец, гонитель сердец человеческих, кто сеет вражду на полях его? Не Ты ли тот огонь, что выжжет гордость его, упование на вещи от мира сего и славные дела, которые в глазах Твоих что грязная ветошь? Не Ты ли научишь его тому, что угодно Тебе? Не Ты ли поведаешь об оружии, что дается свыше, — мече правды и щите веры? Не Ты ли дашь ему новые мехи, пролив в его сердце вино священного завета? Не ты ли сделаешь его рыцарем в белых одеждах, достойного сесть за Твоим столом?

Я страшусь битвы, Господи, страшусь, что Ты погубишь его, пронзишь своей молнией, вгонишь свой обоюдоострый меч глубоко в хрупкую грудь его; вскроешь темную яму сердца его. Ибо кто выстоит, когда слово Твое призывает на суд? Как ему уцелеть, если некому омыть его в водах реки в источнике жизни вечной?

Кто я? Могу ли я вести его к источнику? Пусть Ты знаешь его лучше, чем я, я чувствую, что ведаю его сердце, как свое. Как дракон дракона, я чую, когда он рядом, как будто сердце его бьется в самой груди моей. Едва он коснется меня, и жар его страсти и огонь его дыхания согревают мою холодную сиротскую душу. И все же я не советчик ему, не судья. Я — та, кто имеет дар, но не знает, как передать его, ибо, хотя я тверда в одиночестве, при виде его я таю, точно воск.

Господи, вот мое признание: я люблю его. И как мало я понимаю эти слова. Мы связаны пророчеством, нам суждено единство, но мое девственное сердце дрожит при этой мысли. Мое сердце страждет о нем, но я знаю, что мы не можем быть вместе, пока солнце не прогонит его тени, ибо свет и тьма не ходят рука об руку.

Господи! Нашепчи мне на ухо. Должна ли я поведать ему о благодати Твоей? И если я решусь, обратится ли он к Тебе или к страстям своим? Не отвлечет ли его мой женский голос от слов Твоих? Стану ли я его поводырем и увидит ли он Христа в лице моем? Может ли дева, подобная мне, исполнить этот долг, поведать храброму воину, что алая душа его должна стать белой?

Теперь же, Отец Небесный, я молю Тебя исполнить мою просьбу по воле Твоей. Будь то шепот, крик или песня — пусть мой голос станет Твоим. Пусть слова мои станут Твоими. Возьми их, дабы смягчить сердце его, дабы начертать на нем имя Твое несмываемой кровью. Освети его разум, дабы правда поселилась там навеки. Очисти душу его огнем и водой, выжги ветошь и вымой язвы на ней, дабы дух Твой снизошел на него, стал поддержкой его и опорой. Что бы ни вершил Ты, какую боль ни причинял, дабы обратить красное в белое, я молю, чтобы Ты обратил смертного оруженосца в святого рыцаря.

Билли закрыл тетрадь и прижал ее к груди. Его тело била дрожь, давление в десять тысяч фунтов готово было вырваться наружу.

Сначала одна слеза, потом вторая покатилась из глаз. Он посмотрел вверх и всхлипнул, стараясь проморгаться. Он попробовал сосредоточиться на голой стене напротив — на чем угодно, лишь бы не на своих несчастьях. Сквозь дымку на стене проступил образ Бонни с полностью раскрытыми, как в полете, крыльями. Она тянула к нему руки, прося взять что-то у нее из ладоней, но пелена перед глазами не позволяла ему разглядеть ее даров. Он подался вперед, наклоняясь все дальше и дальше, пока не увидел величественный меч, изумительный Экскалибур. Ее образ сошел с портрета, который он сам нарисовал у себя в студии, оживший и прекрасный, и сияющий клинок Экскалибура пронзил его сердце.

Как там говорил ему профессор? «Он дарован вам свыше, чтобы вы сражались им в битве».

Билли отверг этот меч. Он отверг бесценный дар, орудие праведника.

И вон что из этого получилось.

Он и вправду был полон кипящей ярости, и Бонни знала это. Даже Палин поглумился над ним, разглядев его темную душу. «Ты такой же, как я, малыш». Билли убил его, забыв, чему его учили, забыв мудрые слова профессора, которые должен был хранить глубоко в своем сердце. Он отказался встретить врага лицом к лицу. «Убийца!» — слышалось ему отовсюду, точно его смерти требовала линчующая толпа, и Билли гнал эти голоса прочь. Как он жаждал свободы, невинности, чистоты — которые всегда видел в Бонни. Но она не могла одолжить ему свою натуру, свою добродетель, ни крупицы благочестия, сообщавшего мир и покой ее душе.

Билли ощутил на себе пронзительный взгляд Бонни, услышал слова профессора в ее устах: «Равно как и я не могу одолжить вам свою веру».

Билли уронил голову на дневник Бонни и зарыдал.

Гнев, ненависть, страх, одиночество — все растворилось в этих слезах и хлынуло на бесценную тетрадь. Дрожа, он поднял голову и, задыхаясь, прошептал:

— Я… я не знаю как! Помоги… помоги мне поверить!

Когда слезы кончились, он взглянул вверх.

Над головой у него находились тонны и тонны земли и камней, невидимые, но готовые обрушиться на него и раздавить. Он всегда представлял себе Бога в виде эдакой рушащейся скалы. Но Бонни изобразила Бога величавыми словами любви, подобного солнцу и небу — прекрасного безграничного и вечно дарующего свет и тепло.

Сделав глубокий вдох, Билли протяжно выдохнул. Изо рта вылетели несколько непрошеных раскаленных искр. Он попытался вспомнить какую-нибудь молитву, но все эти старые слова не вязались друг с другом. Станет ли Бог вообще слушать мальчика-дракона? Неужели Он и вправду заботится обо всех, как думает Бонни?

Глядя в потолок немигающими глазами, Билли тихо сказал:

— У меня нет веры. Одолжи мне, пожалуйста, хоть немного.

— Как мы ее узнаем? — спросил Уолтер, когда их джип мчался по дороге среди густого снегопада. Профессор поправил куртку и застегнул доверху «молнию».

— Карен сказала мне, что у нее рыжие волосы и что она снимет капюшон, чтобы мы могли их видеть. С ней будут еще три девочки помладше. Мы их не пропустим.

Миссис Баннистер показала вперед: