Зона путинской эпохи - Борис Земцов

Малое Зло, во избежание Зла более масштабного, малый Беспредел, вместо Беспредела глобального? Страшные рецепты, нездоровые рецепты лечения больного общества, да и где взять весы, линейку, циркуль для измерения объемов этого самого Зла, этого самого Беспредела?

Опасная философия, следуя которой прямым путем можно «дотопать» до откровенно человеконенавистнических идей (по тестам, по соотношению линий лица, и так далее выделять убийц и прочих преступников среди нормальных людей, изолировать их, а то и просто освобождаться от них). Очень нехорошо попахивает от такой методики. Сомнительная логика. Гнать надо такие мысли, выдергивать с корнем из сознания. Надо, следует, необходимо. А куда деваться от тех, кого вижу не то что каждый день, ежеминутно перед собою? Тех, кто не способен приносить пользу, не приучен работать, не может различать «свое» и «чужое», не ценит человеческую жизнь? Как поступать с ними? Лечить их записями классической музыки, чтением вслух Шекспира и Пушкина, приобщать к ухаживанию за цветами? Сомневаюсь я в эффективности подобной терапии. Значит, опять к мыслям о вольерах, стойлах за колючкой, зонах «во благо»? Стыдно и жутко от своих мыслей по этому поводу. Никому кроме собственного дневника, прочитать который чужому человеку невозможно, я их не доверял. А при этом почти каждый день слышу рядом откровения типа излияний моего соседа Саши Морячка: «Да, отправил сожительницу-шлюху на тот свет… Грех, понятно… Она мне потом года два снилась, но пил я тогда жутко, до потери памяти, неделями себя не ощущал, не контролировал – не сел бы за нее, в другую беду вляпался, что-то еще более серьезное совершил бы…».

Что-то очень похожее и от другого соседа Кости Боцмана слышал: «Ну было… Пили впятером, отключились, проснулись – одни из нас мертвый, голова пробита… Я точно знаю, что не убивал, я раньше всех тогда отключился, потому что с утра на градусе уже был – вот только труп мусора на всех разделили – кому восемь, кому десять, сел короче…. а не сел бы, все равно что-то нехорошее стряслось бы, потому что вся жизнь тогда наперекосяк пошла, последняя жена квартиру у меня отобрала, я на улице остался, потому и пил, не просыхал, ни о какой работе и речи не было, ничего бы хорошего не случилось…»

Впрочем, повторяю – опасная это тема, да и не мне, в нынешнем моем положении ломать над ней голову.

Отношение к «наркобарыгам» в зоне (т. е. есть к тем, кто попал сюда за распространение и сбыт наркотиков) – классический пример политики двойных стандартов. С одной стороны «наркобарыга» – неуважаемая, презираемая разновидность арестантов. Попадающий на зону барыга вряд ли может рассчитывать на хорошее место в бараке, не много найдется желающих семейничать с ним, могут с него и попросту «спросить» за прежние занятия нехорошим промыслом. И основания для всего этого самые серьезные – ведь на воле он наживался на чужой беде, распространял отраву, сокращал людям жизнь. Грешник, преступник, словом, «враг народа».

Однако, вектор отношения к «наркобарыге» круто меняется, если тот делает крупный взнос на «общее», что еще более желательно – организует доставку в зону «лекарства», т. е. наркотиков. Разумеется, и для этого находится своя, незыблемая аргументация. Человек, мол, помогает страдающим (в данном случае арестантам-наркоманам), значит, делает добро, приносит пользу. Вот и оказывается, что в одной зоне сидят два человека за совершенно одинаковые, в идеале, мягко сказать, неуважаемые дела, но одному – «респект и уважуха»: он пьет чай с членами «блаткомитета», на короткой ноге со «смотруном», другому – недоверие и презрение.

Сталкиваясь с подобными проявлениями политики двойных стандартов – вспоминаешь чеканные строки воровских «прогонов», некогда читанные в бутырской тюрьме, в которых жестко предписывалось даже рядовых наркоманов ни в коем случае не подпускать к «общим моментам», включая даже элементарное дежурство на тюремной «дороге» – веревочной связи между камерами по внешним сторонам тюремных стен. Повторяю, это по отношению к рядовым потребителям наркотиков! Распространители и производители «отравы», понятно, требовали согласно этим программным документам куда более строгого, принципиального отношения.

Задумываешься над всем этим, и… уже ничему вокруг себя не удивляешься, разве что понимаешь, насколько актуальны в нынешней обстановке звериный инстинкт самосохранения, первобытное чутье опасности, подаренная предками способность путать следы и уходить от беды.

Философски-диалектическое осмысление особенностей места моего нынешнего обитания продолжается. В структуре, в устройстве, в деталях организации жизни зоны учтено все, что необходимо человеку в минимальных дозах, достаточных для поддержания минимальной жизнедеятельности: еда, сон, движение, санитарные услуги, общение с внешним миром (через официально разрешенный телевизор, через неразрешенные, но широко распространенные мобильники). По большому счету, у находящегося (отбывающего свой срок), здесь человека есть все, кроме… свободы. Даже возможность к размножению (в ограниченной форме через официальные и полуофициальные, купленные свидания с женами, «неженами» и т. д.). Чем не усеченная миниатюрная модель грядущего постиндустриального общества, в котором иные наивные люди видят венец развития прогресса?

Есть еда (жри, чтобы не протянул ноги, чтобы работал). Есть возможность спать (спи, чтобы восстанавливать силы) для той же самой работы. Есть баня (мойся, чтобы не вонял, и тем самым не отвлекал от работы и себя самого и прочих мытых, тебе подобных). Есть телевизор, наконец (это для общей разрядки обстановки), будешь пялиться до одурения на полуголых девок, шикарные машины и яхты, отдых на Карибах, и со временем на уровне подсознания начнешь верить, будто эти компоненты красивой жизни отчасти принадлежат тебе, что ты сам являешься частью этой самой чужой красивой жизни. Ядовитый коктейль из дебильных сказок и зомбирующих картинок – смотри, чтобы ни о чем прочем не задумывался, чтобы не сомневался, не анализировал, не думал.

Хвостик последней фразы, похоже, «ключ» для понимания сути «зоны», сути этого самого наступающего, смрадно дышащего в лицо «постиндустриального» общества. Чтобы не задумывался, не думал… Потому здесь такая скудная библиотека (все новые, все умные книги – исключительно «пожертвования» самих арестантов). Потому зона не получает газет (единственную подшивку «Российской газеты» я видел в кабинете начальника колонии, не уверен, что сам он ее регулярно хотя бы просматривает). Потому ни на одном отряде никогда не было, нет, и вряд ли когда будет место, где бы арестант мог читать и писать, т. е. развиваться, расти духовно. Словом, делай что хочешь (ешь, спи, играй в карты, смотри зомбо-ящик и т. д.), только не занимайся внутренней работой, не старайся быть умнее. Последняя особенность организации нашего пребывания в зоне доведена то ли до совершенства, то ли до абсурда. Читать и писать можно только лежа на койке, при гадком, убивающем зрение освещении. Уверен, и слабая мощность лампочек, и вечный их дефицит – факторы сознательно и тщательно организованные, чтобы меньше читали, чтобы меньше писали, чтобы меньше думали.