Что хотят женщины - Л. Аделайн

Днем я наскоро перекусила в каком-то кафе под ярким желто-белым полосатым тентом. По соседству сидели девушки, сделавшие перерыв между покупками; они курили и болтали по-французски. Как эти парижанки умудрялись выглядеть шикарно, предаваясь столь пагубной привычке? За весь день я не видела в Париже женщины, которая не умела бы придать себе элегантный вид с помощью чего угодно: это мог быть безупречно повязанный шарф, или отличная стрижка, или просто весьма удачно подобранные туфли. Женщины здесь как будто наслаждались своей женственностью. И знали, как быть настоящими женщинами. Даже леди постарше громко смеялись, не смущаясь тем, что при этом видны неровные зубы. Их седые волосы могли быть растрепаны, помада могла размазаться, туфли могли быть поношенными, и тем не менее они все выглядели такими женственными, такими прекрасными! Способна ли я на такое? Смогу ли я набраться храбрости для того, чтобы стареть красиво и честно, без постоянных волнений, одолевавших Маршу: как же так, она работает на телевидении, а потому должна всегда выглядеть как можно моложе. Я надеялась, что смогу. И снова я подумала о женщинах из общества С.Е.К.Р.Е.Т., восхищаясь тем, как плевала на свой возраст Матильда и как другие женщины, которых я видела в тот день, когда меня с ними знакомили, явно не страдали бессонницей из-за морщин или седых волос.

Я возвращалась в отель через запруженные толпой Елисейские Поля и думала о том, чем занимаются Гас и его отец, отправится ли Гас в постель без обычной суеты. Я скучала по ним, и тем не менее, устраиваясь спать – обнаженная, на прохладной простыне, под теплым одеялом, – я чувствовала себя безмятежной, как никогда.

Однако эта безмятежность не затянулась надолго. После крепкого сна и долгого купания в ванне, какое я нечасто себе позволяла, в мою дверь постучали. На этот раз я увидела не коридорного, а крошечную и очень хорошенькую чернокожую женщину. Она показалась мне смутно знакомой, когда стояла перед моей дверью, держа на одной руке тяжелые чехлы с одеждой, а в другой – нечто вроде большого докторского саквояжа. Казалось, если она выпустит что-то одно, то непременно опрокинется.

Она весело поздоровалась и тут же сказала по-английски:

– Ой, вы, похоже, меня не помните! – и мимо меня протиснулась в номер.

Я действительно ее не узнала.

Следом за ней в номере появился коридорный, который катил столик, где на подносе лежали сыр, хлеб, фрукты, а еще шампанское в ведерке со льдом.

– Ох, какой у тебя номер! – воскликнула женщина. – Не то чтобы меня не устраивал мой собственный, просто…

Она свалила свои сумки на кровать, потом повернулась ко мне и увидела, что я до сих пор стою с разинутым ртом.

– Боже, ты не помнишь! – Она протянула коридорному сколько-то евро и подождала, пока тот не исчезнет, прежде чем продолжить театральным шепотом: – Я Бернис! Мы встречались, когда ты… Ну, я из С.Е.К.Р.Е.Т.! И я здесь, чтобы тебя подготовить. К сегодняшнему вечеру!

– Точно.

Я готова была расцеловать ее. Так приятно было увидеть здесь кого-то «из дома», и меня сразу же охватило чувство покоя. Бернис повесила на вешалки чехлы, потом открыла свой саквояж:

– Косметика и прическа сейчас, платье позже. Я привезла несколько, чтобы тебе было из чего выбрать.

– А что за сценарий?

Бернис изобразила на лице грусть.

– Ох, Соланж! Мы уже предупреждали тебя заранее насчет твоих фантазий, ну, просто потому, что у тебя такая напряженная работа, и ты мама, и все такое. Пусть же кое-что будет настоящим сюрпризом, – сказала она, усаживая меня перед туалетным столиком.

Вокруг меня из-за моей профессии постоянно хлопотали гримеры и парикмахеры, и я к этому привыкла, но никогда не ощущала ничего подобного, столь нежных и заботливых прикосновений. Я была для Бернис ее личным произведением искусства, и мои прическа и косметика не были просто работой за деньги или очередным заданием; нет, это было ее миссией как художника – сделать меня невыразимо прекрасной.

Моя обычная прическа – скромный боб, – которую Джулиус называл «прической для новостей». Выглядела она не слишком сексуально, зато была удобна для работы, и укладывать волосы очень легко. Но Бернис спросила, как я причесывалась в студенческие годы.

– Вот так. – Я показала руками нечто вроде облака вокруг головы.

– Да! – воскликнула Бернис и тут же принялась за дело.

Она чем-то обрызгивала мою голову, расчесывала волосы, разбирала на пряди. Волосы у меня были густыми и пышными, но, когда Бернис закончила свое дело, вокруг моей головы действительно встало целое облако, и я могла бы поклясться, что Бернис добавила моим волосам и длины, и количества. Уже много-много лет я не причесывалась так, и мне показалось, что прическа смахнула с моего лица несколько лет.

– Так, а теперь выбирай платье. Потом – губная помада.

В чехлах оказалось полдюжины дорогих платьев, и все они сидели на мне безупречно. Темно-синее с глубоким декольте было сшито из сверкающей лайкры, оно буквально ласкало кожу, но в нем я выглядела как сплошные груди и задница. Оно очерчивало даже мой пупок!

– Нет.

Мини-платье из золотой парчи заставило меня задохнуться, настолько оно было сексуальным. Но потом я наклонилась, чтобы проверить, что оно будет прикрывать, когда я сяду.

– Это потрясающе, Соланж!

Я взглядом изобразила вопрос «Ты что, издеваешься?» и снова ринулась в ванную комнату, чтобы переодеться.

Серебристое платье было слишком открытым сверху, хотя мне понравилось, как оно скользит волнами по спине. Маленькое черное и пышное розовое были и вовсе не для меня. Наконец я добралась до темно-красного атласного туалета, который не просто хорошо на мне сидел, он меня обнимал. Он меня поддерживал. В этом платье я казалась выше, тело – более упругим, чем оно было на самом деле, руки как будто стали длиннее, а ноги и вовсе не имели конца.

– Обалдеть, – пробормотала Бернис, поправляя тонкие бретели и застегивая молнию на моей спине.

Последним штрихом стала красная губная помада, настолько сияющая, что мой рот словно обмакнули в чашку с фруктовой глазурью.

Позвонил портье, чтобы сообщить: меня ждет лимузин. Я повернулась к Бернис:

– Значит, пора?

– Срази их всех наповал, Соланж! – подмигнув, воскликнула Бернис.

Она обняла меня на прощание очень осторожно, чтобы ничего не испортить в безупречном произведении искусства, созданном ею.

Постукивая каблуками туфель за тысячу долларов по изумительному мраморному полу вестибюля, я по дороге к старинной вращающейся двери увидела в зеркалах нечто такое, что следовало прославить на века: не просто женщину, которая собиралась хорошо провести выходные, а женщину, достойную мировой славы, бесконечных слухов, разинутых ртов, огромных плакатов. Все головы тут же поворачивались в мою сторону, и это было потрясающе. Водитель лимузина усадил меня (и мои волосы) на заднее сиденье, и мы помчались куда-то.