Невидимка с Фэрриерс-лейн - Энн Перри

– Добрый день, мистер Драммонд, – сказала Элинор и покраснела, чувствуя, насколько неловко это формальное приветствие.

Определенно, им не нужно так притворяться. Простая светская любезность, за которой можно спрятать свои чувства, – вещь хорошая, но если ее в избытке, то она перестает быть щитом и становится маской.

– Как вы добры, что заглянули, – сказала она, – пожалуйста, войдите. Довольно холодно, как вы думаете? Но, наверное, уже слишком поздно, чтобы предложить вам чашку чая?

– Нет… да… благодарю вас, – принял он предложение и последовал за ней в комнаты. – Я хочу сказать, что нет, еще не поздно и я с удовольствием выпью чашку.

В маленькой гостиной все было совершенно так, как в прошлый его визит: тесно заставлена, такое же узкое окно, истертый посередине ковер, сборная мебель, обстановка, лишь немного украшенная тем, что осталось от дома на Белгрейв-сквер: картина, изображающая дуврские холмы, небольшая бронзовая скульптура лошади да несколько вышитых подушек.

Элинор позвонила и, когда вошла горничная, попросила принести чай – с любезностью, на которую по отношению к слугам способны немногие женщины. Драммонд не мог сейчас вспомнить, обычная ли это манера поведения или что-то новое, появившееся в силу стесненных обстоятельств вдовы. Но, как бы то ни было, теплота ее обращения странно согрела Мику, а вынужденная любезность тронула его сердце новой печалью.

Элинор стояла у каминной полки, глядя на огонь – вернее, на то место, где он должен гореть, но было еще слишком рано по сезону держать камин зажженным целый день, особенно для тех, кто должен был очень бережливо обращаться с углем.

– Надеюсь, вы обо мне не беспокоитесь? – спросила она тихо. – В этом нет никакой необходимости, уверяю вас.

– Я пришел не просто потому, что беспокоюсь о вас, – сказал он, прямо отвечая на ее взгляд.

Она опять покраснела. Казалось, кровь залила ее лицо темной волной.

И снова Драммонд почувствовал, что выдал свои чувства. Он знал, что они написаны у него на лице, и понятия не имел, как их скрыть.

– Как продвигается дело об убийстве? – быстро спросила Элинор. – Успешнее, чем прежде?

Она сменила тему разговора, избегая того, о чем оба они молчали, и, однако, бывшего столь очевидным, будто все слова уже были сказаны и услышаны. Драммонду это не понравилось, и в то же время он странным образом почувствовал себя благодарным ей.

– Нет, нам не стало известно больше, чем в прошлый раз, когда я был здесь, – вздохнув, ответил Мика. – Питт решительно убежден, что это не жена или ее любовник, но, полагаю, он ошибается.

– Но почему вы думаете, что это они убили? – спросила Элинор, садясь и тем самым позволив ему сделать то же.

– Как ни трагично, все же это, скорее всего, именно так. Другая версия связана с делом об убийстве на Фэрриерс-лейн, но оно было закрыто пять лет назад. Элинор…

Она взглянула на него и глубоко вздохнула, словно собираясь что-то сказать.

– Элинор, меня, честное слово, не особенно волнует это дело, да и никакое другое тоже. За последнее время оно постепенно потеряло для меня важность…

– Сожалею, но надеюсь, что у вас пройдет такое настроение. Нам всем иногда тягостно и скучно. Привычные вещи надоедают. Может быть, вам уехать из Лондона? Подумайте о возможности несколько дней отдохнуть. Может быть, даже неделю или две…

Драммонд мог многое сказать ей по этому поводу. Он не оставил бы свой участок на Боу-стрит, пока расследование не закончено. Убийство судьи было чрезвычайно важным делом. Да, он не очень тревожится об этом – просто не может сделать эту работу лучше Питта; напротив, тот справится лучше. Кроме того, он не хочет беспокоить своими упадническими настроениями дочерей, которые надеются, что он поселится у кого-нибудь из них. Однако две недели, проведенные под крышей того или другого зятя, не будут спокойны – ему вряд ли придется по душе положение то ли гостя, то ли приживальца в чужом доме, не чувствующего настоящей независимости. В гостинице же ему будет скучно и тоскливо, а одинокие осенние прогулки по холмам никак не поспособствуют разрешению его трудностей.

И Драммонд сказал ей все как есть.

– Мои настроения не имеют ничего общего ни с пребыванием в Лондоне, ни со смертью судьи Стаффорда. Все эти обстоятельства только обострили понимание того, что я должен сделать.

В лице Элинор промелькнул испуг, который мог означать что угодно. У него внутри похолодело, но он все говорил и говорил, ужасаясь мысли, чтоона может ответить, и все-таки решив сказать все теперь же, ни о чем не умалчивая. Драммонд знал, что может испытать еще б ольшую боль, чем предполагал раньше, но он не был трусом.

Элинор ждала, понимая, что не сможет его ни в чем разубедить.

– Я должен сказать, что мое счастье и покой зависят только от вас, – Драммонд почувствовал, как к его лицу жаркой волной прихлынула кровь, – и хочу знать, можете ли вы оказать мне честь и стать моей женой.

Он не успел еще договорить, а отказ уже ясно выразился в лице Элинор, хотя глаза ее стали несчастными.

– Для меня это было бы большой честью, Мика, но вы должны понять, что я не могу принять ваше предложение.

– Почему? – Он услышал свой голос словно издалека и возненавидел себя за то, что ему не хватает чувства собственного достоинства, за столь незрелое поведение, словно он ребенок и хочет переспорить ее и поставить на своем. Почему он так тщеславен, что вообразил, будто ее благодарность и присущая ей доброта сродни любви?

– Вы знаете ответ, – тихо и страдальчески ответила Элинор.

– Я безразличен вам. – Он выдавил из себя эти слова, потому что предпочитал сам сказать их, а не услышать от нее.

Элинор опустила взгляд.

– Нет, вы мне не безразличны, – ответила она очень тихо с едва заметной улыбкой, черты ее лица стали мягче. – Нет, вы мне очень не безразличны, гораздо больше, чем думаете. Поэтому я не позволю вам жениться на женщине, которую отвергло общество и союз с которой погубит вашу карьеру.

Драммонд глубоко вздохнул.

– Да, это погубит вас. Скандал, связанный с Шолто, никогда не забудут. Я прочно с ним связана, и это навсегда. Я была его женой, и всегда найдутся люди, которые напомнят вам об этом.

– Но я… – начал было он.

– Замолчите, мой дорогой, – прервала она его. – Очень благородно с вашей стороны говорить, что вам нет дела до общественного мнения, но вам придется с ним считаться. Каким образом вы сможете сохранить свое положение, которое дает вам возможность расследовать самые деликатные дела, требующие величайшей секретности и такта, скандальные дела, связанные с именами самых известных в свете семейств, – если ваша собственная жена была так тесно причастна к наихудшему из таких скандалов? – Взгляд ее был требователен. – Мне очень мало что известно о полиции, но это я помню. Мне дороги ваши честь и доброе имя, и я знаю, что ваша порядочность не позволит вам взять обратно сделанное предложение, несмотря на доводы разума, – но, пожалуйста, мы ведь были с вами друзьями… Давайте же будем честны: я уроню вашу репутацию и положение в глазах общества, чего допустить не могу.

Мика опять хотел возразить, но понимал, что она права. Он не сможет сохранить положение и должность, если женится на Элинор Байэм. Некоторые скандальные истории забываются, но эту не забудут ни через десять, ни через двадцать лет. Нелепость положения состояла в том, что если бы она стала его любовницей, то в обществе пошептались бы, немного посмеялись, а может, и позавидовали бы ему. Она была красивая женщина. На их любовную связь почти не обратили бы внимания. Однако если он поступит гораздо благороднее и честнее и женится на ней, ему перестанут доверять и постепенно отвергнут.

– Знаю, – ответил Драммонд. Ему хотелось дотронуться до нее. Мика так этого хотел, что ему было почти физически больно отказаться от подобного намерения, но он знал, что это будет нехорошо, неправильно и жестоко. – Однако я считаю ваше общество гораздо более привлекательным, чем любое общественное или профессиональное положение.

Элинор поспешно отвела взгляд. В первый раз за время встречи ее сдержанность уступила место чувству, глаза наполнились слезами. Она встала и снова подошла к камину.

– Вы очень добры, и я чрезвычайно восхищаюсь вами, но это ничего не меняет. Я не могу вам позволить так поступить. – Она повернулась к нему и заставила себя улыбнуться, но слезы все стояли в ее глазах. – Что же это за любовь, если я куплю свое благополучие такой ценой для вас? Мы не будем счастливы.

Драммонд не мог придумать никакого контраргумента. То, что она сказала, было совершеннейшей правдой. Все, что мог он предложить из земных и светских благ, было бы в ту же минуту умалено фактом ее согласия. Он сам никогда не женился бы на ней, если этим погубил бы ее доброе имя и общественное положение.