Невидимка с Фэрриерс-лейн - Энн Перри

– Я никогда и не сомневалась, что они умны. – Ада прямо-таки гвоздила Шарлотту проницательным взглядом. – Но это не значит, что мы хотим видеть их у себя дома. – Она невольно содрогнулась от едва заметного чувства отвращения, такого острого, что его можно было принять за страх.

Кэтлин взглянула на Шарлотту, словно извиняясь.

– Извините, мисс Питт. Уверена, что бабушка не так непримирима, как может показаться. Мы рады всем людям, если они настроены по-дружески, – и надеюсь, вы тоже сочтете себя нашим другом.

– Я очень бы хотела им быть, – быстро ответила Шарлотта, хватаясь за предоставленный ей шанс. – Это так любезно с вашей стороны, особенно учитывая мои замечания, которые, возможно, не слишком хорошо взвешены, должна признаться. Но у меня имеется склонность говорить то, что я думаю, от всего сердца, не сообразуясь с головой. Мне так понравилась игра этого пианиста, что я бросилась на его защиту, хотя это было совсем не обязательно.

Кэтлин улыбнулась.

– Я очень хорошо вас понимаю, – сказала она тихо, чтобы ее не услышала бабушка. – Он моментально перенес меня в более высокие сферы и заставил думать о благородных вещах. И это заслуга не только композитора, но и исполнителя тоже; он выразил музыкой мои мечты.

– Как хорошо вы это сказали! Я обязательно продолжу наше знакомство, если у меня будет такая возможность, – искренне сказала Шарлотта.

Впрочем, она ни на секунду не забывала о необходимости узнать побольше о Кингсли Блейне. О том, каким он был человеком и действительно ли собирался оставить такую добрую, чувствительную и импульсивную женщину ради Тамар Маколи, зная, во что ему это обойдется. Или же он был просто слаб и, идя на поводу страстей, сам поставил себя в безвыходную ситуацию, не имея сил оставить ни ту, ни другую? Как удивительно, что его любили, и так самозабвенно, обе эти необыкновенные женщины… Он, наверное, был невероятно обаятельным. Необходимость представить его в объективном свете, глазами, не ослепленными любовью, все более возрастала. Может быть, если она попадет в дом Кэтлин О’Нил, то получит возможность поговорить с Проспером Харримором? Лицо у него умное, взгляд проницательный, хотя и настороженный. Кингсли Блейн являлся отцом его внучки… Но Шарлотта понимала, что такого человека нелегко заманить в ловушку и очаровать. Взгляд, брошенный им на Девлина О’Нила, предполагал приязнь, умеющую видеть недостатки. Он, очевидно, смотрит на вещи в менее эмоциональном ключе и обладает способностью быстро распознавать опасность.

Вернулся пианист, и началось второе отделение концерта. Шарлотта ни разу больше не вспомнила о Кингсли Блейне, его семье или смерти Сэмюэла Стаффорда. Страстный, лирический, универсальный голос фортепиано заставил ее забыться и унестись вдаль на крыльях музыки.

Потом О’Нилы и Харриморы вступили в разговор с другими знакомыми. Проспер углубился в дискуссию с человеком, у которого был величественный и важный вид банкира из крупной коммерческой фирмы, а бабушка с огромным вниманием прислушивалась к тому, что говорила ей худая пожилая женщина, пустившаяся в пространную беседу, и не потерпела бы вмешательства в этот разговор. Один раз Шарлотта поймала понимающий, проницательный взгляд Кэтлин и улыбнулась в ответ, но это был один-единственный раз, и Клио с Шарлоттой покинули дом, так с ними и не поговорив.

Мика Драммонд стоял у окна в кабинете и глядел вниз на улицу, где переругивались двое мужчин. Окно было заперто на задвижку из-за порывистого холодного ветра, дождь барабанил в оконную раму и стекал ручьями по стеклу, и он не мог расслышать их голоса. Все сейчас было далеко-далеко от него, все теряло былую важность. Драммонд должен был признаться самому себе, что смерть судьи Стаффорда также тревожит его все меньше с каждым днем. А ведь он должен был принимать ее близко к сердцу. Стаффорд слыл хорошим человеком, совестливым, почтенным, преданным делу. А даже если и не так – ни один порядочный человек не может примириться с убийством. Рассудок говорил Мике, что он должен негодовать; и действительно, часть его сознания восставала против бессмысленности преступления, против посягательства на священный дар жизни, против боли, приносимой смертью…

Но единственное, о чем Драммонд мог сейчас думать, на чем сосредоточивались все силы его ума и души, была Элинор Байэм. Все для него теперь имело ценность только в связи с ней. Он не мог истребить из памяти ее лицо, всегда такое разное… Когда к ней пришла печаль, когда привычный мир для нее исчез и съежился до масштабов меблированных комнат в Мэрилебон и нескольких деловых людей, с которыми ей приходилось поддерживать отношения, лицо ее затуманилось болью и одиночеством. Драммонду страстно хотелось дать ей больше, но при этом он прекрасно понимал, что его желание продиктовано не жалостью. Это слово ему казалось оскорбительным по отношению к Элинор. Для этого она была слишком мужественна, слишком сильно дорожила чувством собственного достоинства, чтобы он дерзнул проникнуться таким интимным и бесцеремонным чувством. Но Мика с болью ощущал, насколько к худшему изменилось ее существование.

Однако самым сильным его желанием была потребность быть с ней, делить с ней свои мысли, озарения, свою привязанность к тому, что он любил. Драммонд воображал, как они вместе идут по широкому полю, вдыхая свежий ветер на рассвете, дующий с моря, и как солнечные лучи пронизывают и разгоняют груду облаков. Зрелище это представлялось настолько прекрасным, что Мика не в силах был сдержать восторга. И тогда он повернулся бы к ней и увидел, что у нее сердце тоже вот-вот разорвется от всей этой красоты. И что в этом взаимном восхищении утонет и растворится одиночество.

В голове у него мелькнуло, что если Адольфус Прайс чувствовал такую же всепоглощающую страсть к Джунипер Стаффорд, то с течением лет она вполне могла возобладать над рассудком и здравым смыслом и в конечном счете над нравственностью. Но мысль эта улетучилась, так и не оформившись в определенное четкое представление.

А вместо того, чтобы сейчас быть вместе с Элинор, он сидит здесь, на Боу-стрит, ожидая служебные рапорты по делу об убийстве, тайну которого – он это знал – ему не разрешить. Если вообще можно разрешить сию загадку, то это под силу только Питту. Лишь его ярость при мысли, что совершена несправедливость и пострадал невинный человек, лишь его принципиальность вкупе с любопытством Шарлотты могут помочь найти ответ независимо от того, присутствует на Боу-стрит Драммонд или нет. Это дело совсем потеряло для него интерес, и Мика угрюмо подумал, что может совершить какую-нибудь глупость, невольно ошибиться; в свою очередь, это уронит его доброе имя, и, вместо того чтобы почетно завершить свою карьеру, он уйдет в отставку со стыдом и унижением.

Драммонд отвернулся от окна, быстро подошел к стойке, где держал шляпу и трость, снял с крючка пальто и вышел в коридор.

– Полтни, я ухожу. Положите бумаги на стол, когда их принесут. Я просмотрю их завтра утром. Если вернется инспектор Питт, передайте, что мы увидимся завтра.

– Да, сэр. Но вы сами придете сегодня к вечеру, сэр?

Однако Драммонд уже быстро шагал прочь и не услышал вопроса. Выйдя на улицу, он так же быстро миновал короткую Боу-стрит и, завернув за угол, вышел на Друри-лейн, где нанял кеб. Назвав адрес Элинор, он откинулся на спинку сиденья, пытаясь взять себя в руки и обдумывая, что ей скажет. Между Оксфорд-стрит и Бейкер-стрит он раз двенадцать поменял слова и выражения, но, прибыв на Милтон-стрит и расплатившись с кебменом, понял, что так и не придумал ничего, что отвечало бы его мыслям. Драммонд даже хотел ехать обратно, но, поступи он так, положение вещей не улучшится. Он просто отложит на будущее то, что неизбежно. Он должен просить ее руки, а оттяжкой времени ничего не изменить и не достичь.

Дверь открыла та же самая нелюбезная горничная, и когда Мика известил ее, что желал бы увидеться с миссис Байэм, она столь же нелюбезно провела его по коридору к двери Элинор.

– Спасибо, – поблагодарил ее Драммонд.

Метнув на него сердитый взгляд, она круто повернулась на каблуках и ушла.

У него вдруг забилось сердце и пересохло во рту. Он поднял молоток, и тот ударил как бы сам собой.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Драммонд услышал шаги, ручка повернулась, и дверь отворилась. Это была Элинор – очевидно, ее единственная горничная была занята другим делом. Она удивилась при виде гостя. Какую-то долю секунды ее лицо отражало лишь радость. Затем она встревожилась, в глазах ее мелькнуло опасение. Может быть, Элинор прочла во взгляде Драммонда его чувства, настолько откровенные, что они были для нее неприемлемы. Женщина моментально смутилась. Мика еще ничего не сказал, но начало разговору было уже положено – и начало плохое.