В глубине тебя - Фло Ренцен

что я ж не предъявляю… что мне тогда, наоборот, больно было от того, что не было… да что мне и сейчас больно…

— Да, бывает, — говорю обиженно. — Но не было. Видно, не судьба.

А я-то как страдала, один на один со своими соплями, задница — на жестком полу, знай себе — наволочки меняй…

— Говорил тебе — родишь еще, — мягко напоминает он. — Когда захочешь.

А меня бомбит от воспоминаний, как мучилась тогда, от слов его: это ж ведь не просто значит «когда захочешь», но и… от кого захочешь. То есть, значит, не от него — он-то себе такую нашел уже, чтоб от него рожала… или нет???..

Молчим, пока не «довожу» его до дома.

Меня знобит, и я тихонько думаю, что… да на черта мне все это надо, это выламывание мозгов да выдирание сердца. Эта… любовь, будь она неладна. Ну пропустили когда-то в самом начале, ну не вышло — теперь, вот, маемся, не знаем, что нам еще друг от друга нужно. Вроде мне показалось, проснулось что-то, но он, кажется, в упор не догоняет. Или просто поздно?..

* * *

Озноб мой не прекращается — может, от кого из врачей корону подхватила?..

Или застудилась на ледяных процедурах, которыми меня пытал… эм-м-м, лечил физиотерапевт.

В тот вечер я метаюсь по койке, что не столь приятно и драматично-романтично, сколь выглядит в мелодрамах, если у тебя серьезно уже болит сломанная нога и тебя не только сняли с обезболивающего, но и растравливают боль жесткучей физиотерапией.

Меня рвет в разные стороны, тянет то туда, то сюда. То я люблю его, хочу жалеть до боли, всю боль его и страдания перенять на себя, хочу любить и чувствовать его каждой клеткой своего изголодавшегося, ноющего тела, то… смеюсь над собой. Ведь как несвоевременны мои желания и чувства. Ведь мы пропустили, перепрыгнули через все это когда-то — откуда же им взяться, чувствам у него?.. Ведь у него все просто: защитить надо — защищу, захотелось трахнуть — трахну. Помню, готовить мне пытался, кормить. На лыжи раз свозил, сулил свозить в круиз. Дарил духи и брюлик. И… все. Не научили его романтике. Я не научила. Но не в романтике дело.

Итак, что детей ему от меня «не видать» — на это он давно забил. Другую себе для этого нашел. До этих моих переломов он, если хотел меня видеть, то видел — и сразу трахал. Теперь трахать он меня не может, но все-таки звонит. Зачем? По-дружески. Чтоб мне не скучно было тут отлеживаться. И чтоб ему не скучно было идти домой.

А ты что думала — влюбился по-настоящему? Любит?.. Из-под колес грузовика вытащил, значит, любит?..

Если б любил, думаю, разве давно не сказал бы? Или, может, боится.

Чтобы бояться любить, бояться вслух говорить о любви — отчего-то мне кажется, что он не из таких. Значит, если до сих пор не сказал… Ох-х…

Ворочаюсь, мыкаюсь на своей койке… уже давно за полночь, а я все ворочаюсь. Это не только больно — я и движений своих не контролирую и ненароком давлю на звонок «сестра». Ко мне приходит медсестра в наспех надвинутой маске, справляется, не дать ли обезболивающее, но я отказываюсь и извиняюсь, мол, задела. Недовольно бурча, она уходит.

А я?.. — думаю, разве я боюсь говорить, что люблю? С Михой совсем не боялась. Не помню, говорили мы с ним друг другу, что любим. По-моему, как-то подразумевали. А тут спираль какая-то получается: Рик не говорит — значит, не любит. Тогда и я не должна. Ведь я думала, что тех, кто меня не любит, я быстро забываю.

В мозгу недовольно копошатся слова мамы: «не можешь забыть… забыть его не можешь…» — выходит, я давно его люблю? Здрассте, приехали. И почему, думаю, сама ему не говорила? Что за старомодность такая — от него признания ждать? Ну и что, если первая… Он, разве, не заслуживает?..

«Ты создан для любви»… — да уж, как же.

Да не болтают мужики об этом, ворчу сама себе недовольно. Этот тем более не будет. А если ему, наоборот, начнут заливать, он, вон, как вчера — насчет неудавшегося залета — хохотнет — бывает, мол. А ты сидишь, как оплеванная — и правильно. Нечего. Не всем слушать серенады. Да и не залог они семейного счастья, серенады эти.

Тогда почему бы просто не взять и не спросить его, чтоб раз и навсегда выяснить.

Казалось бы, чего проще:

«Рик, скажи по чесноку: ты меня любишь?..»

От одной мысли о том, как спрашиваю и о том, как он отвечает, становится смешно, слезливо и страшно. И откуда только взялась во мне эта бабская боязнь услышать «нет»?..

Засыпаю лишь под утро изъеденная, искусанная, изгрызенная этими мыслями, измученная болью и неудовлетворенностью и изголодавшаяся по его ласкам в словах и в действиях.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ-3 Семидневка на расстоянии. День шесть-семь

Шесть.

«Встречаю» его хмурая и невыспавшаяся, заранее предвкушая с его стороны какую-нибудь пошлость или матерную грубость. Напоминаю себе то свое состояние перед вторым, вернее, третьим разрывом, когда он меня издергал, измучил и элементарно достал. Наверно, каждому из наших с ним кругов… или эллипсов суждено замыкаться на этом.

Еще замечаю, что сегодня он снова чуть более, чем просто «хорошенький» и злюсь, что он и не думал «не пить», как я его просила. Просто это — часть его вечернего ритуала. И я, и разговор со мной — часть этого ритуала тоже.

А может, это он для храбрости?.. Тогда что же теперь он хочет мне сказать, зачем сегодня ему надо было сделаться немного посмелее?..

— Ты снова с Котти? — спрашиваю для чего-то.

— Нет. С КвартирМитте.

— Да? — оживляюсь я и начинаю расспрашивать, как там сейчас дела — ведь я не у дел сейчас.

— По работе соскучилась? — улыбается он.

И рассказывает о проекте. Кажется, я отвыкла от работы настолько, а может, всему виной его нетрезвость — рассказ его мне кажется каким-то обывательским. Про квартиры, про квартиры все. Проводку, стройматериалы, отделку, там, внутреннюю. Неужели они там без меня уже заканчивают?.. А нечего было так долго тут валяться…

Болтаем о недостроях, о том-о сем, когда он вдруг неожиданно замечает:

— А я знаю, почему ты сошла на Бесконечной.

— Я там работаю.

— Нет, не поэтому. Ты хотела, чтобы это было бесконечно.

И этим шарахает меня по голове, и я уже окончательно ничего