От слов к телу - Петр Багров

С жалостью, но сразу же, одним махом, расстаемся с пп. 1–16, не до них, да и воображение хромает. К оставшимся пп. 17–24 скоро вернемся. Пока положено присмотреться, нет ли каких-нибудь «шишек» лично у Н.В.Г., имеется в виду его проза. При беглой интернет-пробежке (словарем Н.В.Г. наука пока не обзавелась) вылавливаем у искомого автора четыре значения этого многоликого слова:

1(6). «Поляку дали под нос дулю, да и заварили свадьбу: напекли шишек, нашили рушников и хусток, выкатили бочку горелки <…>» («Вечер накануне Ивана Купала». По словарику, приложенному к «Вечерам», находим уже знакомое: «шишка, небольшой хлеб, делаемый на свадьбах»),

2(2). В повести «Вий» «шишка» — предмет ботаники: «<…> все <…> было скрыто <…> лопухом, просунувшим на самый верх свои высокие стебли с цепкими розовыми шишками».

3(21). В «Сорочинской ярмарке» читателю многократно является герой «в синей, местами уже с заплатами, свитке и с огромною шишкою на лбу». Полагаем, что у этого персонажа шишка не в драке была приобретена, не при падении или столкновении, но от природы он был награжден желваком.

4(21). И наконец, в «Мертвых душах» про езду по бревенчатой мостовой: «Эти бревна, как фортепьянные клавиши, подымались то вверх, то вниз, и необерегшийся ездок приобретал или шишку на затылок, или синее пятно на лоб <…>».

Такого же рода знаками в повести «Вий» отмечен ритор Тиберий Горобець: «<…> судя по большим шишкам на лбу, с которыми он часто являлся в класс, можно было предположить, что из него будет хороший воин».

В ближайшем родстве с «шишкой» находится «гугля»: «Если как-нибудь, вставая с кровати, ударится кто об угол шкапа или стола и набежит на лбу гугля, то стоит только одну рюмочку выпить перед обедом — и все как рукой снимет <…>» («Старосветские помещики»).

Если судить по словарным предпочтениям Н.В.Г., выбор у нас невелик, но все же не без выбора: у алжирского дея под носом, не понять — то ли желвак, то ли гугля.

Тут, собственно говоря, можно было бы и остановиться: наш неудержимый внутренний порыв — найти случай еще разок процитировать «божественного Н.В.Г.» — осуществлен. Но все же пойдем дальше, попробуем связать какие-нибудь концы с какими-нибудь концами.

Вернемся к словарному перебору.

Присмотримся к недурственному (на первый взгляд) следу: шишка, шишко — бес, черт (№ 17). Казалось бы, ну прямо Н.В.Г. в масть. Даже если «алжирский дей» и не связан никаким договором с чертом/шайтаном, походить-то вокруг этого сюжетца не грех, вдруг на что-нибудь и набредем. Скажем, какой-нибудь аспект «восточного вопроса» 1830-х гг. XIX в., какая-нибудь очевидная для современников аллюзия, какой-нибудь тонкий намек на Блистательную Порту… Но — отставим, не потянуть. К тому же у нас еще четверть карточки не оприходована.

Например: «шишка» из фаллического ряда (№ 19). Богатая смушка, т. е., виноват, шишка. Вот, в одной из недавних работ по Н.В.Г. высказано убеждение, что в повести речь идет не столько о носе (rhinos), под которым расположилась шишка, сколько о некоем, как говорили когда-то врачи, специфическом заболевании, сопровождаемом определенного рода сыпью. Исследователь не счел необходимым последовательно аргументировать свое наблюдение, видимо, потому, что в заурядном переложении фрейдизма нос, в особенности гоголевского типа, обычно трактуется как очевидный фаллический символ. Н.В.Г. с его скрытыми сексуальными переживаниями — давний и благодатный материал для таких толкований. Наш случай, кстати — крайне любопытный: ведь нос — это не нос, а «шишка», под которым/ой размечталась шишка… «Шишка» под шишкой? Не понять, должно быть, какой-то масонский знак. Мимо, мимо.

Так же придется поступить и с «шишкой геморроидальной» (№ 20). Хоть создатель «Записок сумасшедшего» и страдал почечуем, хоть чиновники его отмечены характерным цветом лица, хоть Н.В.Г. и делился со своими корреспондентами жалобами на характерные недомогания, не беремся искать разрешение проблемы на задах копрологии. Оставим и эту шахту неразработанной.

Круг меж тем сужается…

Вот перед нами: «шишка — крышка курительной трубки» (№ 18). Не совсем законно, но объединим № 18 с № 24 («шиша» — «кальян»).

Как известно, к концу XVIII — началу XIX в. европейское постижение Востока оформилось в очередное клише, скорость распространения которого на сей раз была настолько велика, что к новому клише поспела и русская поэзия. Трубка, чубук, кальян — непременные атрибуты восточного «дискурса» эпохи. Индивидуальный выбор, впрочем, не исключался, но в отведенных рамках. Так, Пушкин предпочитает «трубку», «чубук», Лермонтов — «кальян». У художников-ориенталистов возможности выбора тоже ограничены — даешь колоритный кальян, и только! Причем в многофигурных живописных композициях и не покуришь — живописцы пользуются этим курительным прибором всего лишь как символом Востока, наряду с евнухами и одалисками. Традиционный «восточный» сюжет эпохи включает: ковер, софу, там-сям возлежит одалиска в шальварах или без, чуть поодаль — крепенький такой султан или паша средних лет в феске, а лучше — в тюрбане, парочка евнухов или стража с огромными и обнаженными мечами. Если поискать, почти всегда где-то обнаружится кальян, но обычно, увы, уже потухший.

Натуральный алжирский дей, с курительным прибором, увенчанным «шишкой — крышкой курительной трубки», — смотрелся бы вполне натурально в роли иллюстрации к «алжирскому дею» из «Записок сумасшедшего». Вот алжирский дей — вот его нос — а вот под его носом его трубка, кальян, шиша, шишка! Напомним, алжирский дей — назначаемый сюзереном (Турцией) управляющий на Алжир. В 1830 г. Алжир завоевала Франция, и последний алжирский дей — Хуссейн, Хасан, Гуссейн оказался не у дел и вскоре, в

1834 г., скончался, о чем и сообщила своим читателям неутомимая «Северная Пчела». Считается, что именно этот — последний алжирский дей — предстаален в «Записках сумасшедшего». По-видимому, «алжирский дей», действительно, порожден 1830-ми гг., когда имя его было на слуху (впрочем, деев со времен завоевания Алжира Турцией было изрядно, и каждый из них вполне достоин гоголевской печати). Печальна судьба дея, взглянуть бы на него, посочувствовать; да хорошо бы еще, чтобы на портрете он был представлен на фоне лелеемой трубки. Перелистаем несколько подходящих журналов с картинками, скажем «Московский Телеграф» 1830-х гг. Не идет дей на «стрелку». Возможно, дорога плоха или бредень в крупную ячейку. (На пути попадались разные олицетворения Востока, иные из них, по нашему разумению, вполне подходили под звание дея, и кальян к лицу, но, увы, изображения эти обычно шли с упреждающей подписью: «Башибузук», что только запутывало нас.) К тому же давно уже было понятно, что нет смысла брать след алжирского дея, что розыск его мы продолжаем всего лишь по инерции, что с этим героем в облачении курительных принадлежностей придется расстаться…

Как так? Почему расстаться? А вот как! Ведь в «Записках сумасшедшего» алжирский дей с шишкой под носом явился в самую последнюю минуту, в типографском виде сборника «Арабески» (вышел в свет в январе 1835 г.). А в сохранившейся беловой рукописи, куда, как считается, «Записки сумасшедшего» внесены были в сентябре — октябре 1834 г., т. е. накануне сдачи манускрипта в цензуру, никакого алжирского дея не стояло. Его место в беловике занимал французский король — не то страдалец революции 1830 г. Карл X, не то Луи-Филипп (он же «le Roi-Citoyen»). Луи-Филипп имеет больше шансов укрепиться в повести Н.В.Г. в качестве прототипа, нежели Карл X. Вообще-то все Бурбоны отличались крупными носами, но считалось, что по части мясистости «шнобеля» Луи-Филипп — это «что-то особенного». Одним словом, в доступном беловике «Записок сумасшедшего» искомая фраза звучала так: «А знаете ли, что у французского короля шишка под самым носом». Науке неизвестно, по чьей прихоти — автора ли, цензора ли «шишка» скоропостижно перекочевала от короля к дею, но в последнее время верх взяли «алжирцы», т. е. тем самым замена «короля» на «дея» как бы объясняется молчаливой авторской волей. Справедлив ли такой научный вердикт, сказать трудно… С одной стороны, среди существенных отличий печатного текста от рукописного — значительная часть приходится на охранение религиозно-нравственно-государственных знаков и символов[601] — и тут вполне место замене «французского короля» на «алжирского дея». Но, с другой стороны, отказ от «французского короля» в пользу «алжирского дея» вполне в гоголевской стилистике — «алжирский дей» по музыке будет побогаче «французского короля». Какому варианту отдать предпочтение? Да нам, честно говоря, это и неважно; нам бы обратить внимание на то, что «король» и «дей» в сознании Поприщина эквивалентны, тождественны, вполне заменяемы. Что же их объединяет? Как же: и «король», и «дей» — особы титулованные, знатные, к которым естественным образом причастен и сам Поприщин — он же корсль испанский. Такая вот троица за вистом с болваном: король французский, дей алжирский и король испанский, играют по маленькой. И еще хотелось бы обратить внимание на синтаксис — во «французском варианте» «нос» по отношению к «шишке» постпозиционен, а в «алжирском» — препозиционен. Запасшись этими двумя шашками, которые, надеемся, со временем пройдут в «дамки», осмелимся ступить с зыбкой почвы на еще более зыбкую, считай — чистое болото, в котором завязнуть не составляет труда.