Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

это… просто тронуло. Тронуло твое доверие, ты понимаешь. Так вот… если уж доверять друг другу, то говорить надо откровенно. Верно, Татьяна?

– Конечно, Дядясаша… – тихо отозвалась Таня.

– Так вот. Если хочешь мое откровенное мнение – я бы тебе посоветовал не думать больше об этом… молодом человеке.

– Не думать я не могу, – так же тихо, но твердо сказала Таня.

– Татьяна, тебе ведь еще нет семнадцати.

– Я знаю…

– И у тебя еще впереди минимум шесть лет учебы.

– Я знаю. Но при чем это, Дядясаша?

– Странный вопрос. Ты хочешь выйти за него замуж?

– Не знаю… Я об этом никогда не думала!

– Но в таком случае…

– Дядясаша, я его просто люблю. При чем тут замужество?

– То есть, Татьяна? – Полковник пожал плечами. – Ты понимаешь, что говоришь?

– Ну… конечно…

– Да ничего не «конечно»! Сейчас-то я вижу, что ты еще настоящий ребенок!

– Никакой я не ребенок, – упрямо сказала Таня, крутя бахромку скатерти. – И замуж я никуда не собираюсь, просто я его люблю.

– Человека, который тебя оскорбил?

– Он меня не оскорблял… в общем, это было недоразумение, я уверена.

– Даже не попытавшись выяснить? Ну что ж, Татьяна… – Полковник развел руками. – Если ты так в нем уверена…

– Конечно, Дядясаша, как же иначе?

– Хорошо, допустим. На эту тему, я вижу, говорить бесполезно.

Таня встала из-за стола и приблизилась к нему.

– Ты на меня сердишься, Дядясаша? – спросила она робко. – Но ведь я же не могу иначе, не стану же я тебе врать…

– Глупое ты существо, кто на тебя сердится? Я просто хочу тебе помочь, Татьяна, раз уж ты решила поделиться со мной своей проблемой. Давай теперь рассуждать логично. Ты уверена, что он достоин твоей любви…

– Я не могу так говорить, я сама хотела бы быть достойной его…

– Хорошо, это, по существу, одно и то же. Значит, этот вопрос отпадает, и обсуждать сейчас качества Сергея нечего. Следовательно, тебе нужно решить, как вести себя в дальнейшем, чтобы с ним примириться. Так?

– Угу…

– Ну что ж, я думаю таким образом… Прежде всего, не нужно торопить события. Пойми одну вещь, Татьяна. Если он тебя любит, он сам с тобою помирится. Сейчас у него семейное горе, ему не до этого, а через несколько месяцев все станет на свои места, и вы сможете спокойно разобраться в том, что там у вас произошло. Это, я повторяю, если он тебя действительно любит. Ну а если нет… Во всяком случае я надеюсь, что у тебя хватит гордости, Татьяна.

– Конечно, Дядясаша…

– Безусловно. Итак, ты согласна, что пока вам лучше не встречаться?

Таня вздохнула.

– Не вздыхай, это будет лучше и разумнее во всех отношениях. Я все же предлагаю тебе пока уехать, Татьяна. Поверь мне, это лучше. Тебе, я вижу, тоже нужно отдохнуть, а здесь ты, не встречаясь с ним, будешь чувствовать себя совсем скверно и вовсе изведешься. Ему-то ты пока ничем не поможешь, верно? Ни ему, ни себе…

– Это правда, – печально сказала Таня.

– Ну, видишь. Словом, подумай, и давай съездим на море. Подумай об этом хорошо.

– Я подумаю, Дядясаша… Да, пожалуй, так будет лучше…

– Именно лучше, поверь мне. А теперь тебе пора собираться в школу, уже восьмой час.

– Я сегодня не пойду, Дядясаша!

– С какой это радости? Нет уж, брат, перед экзаменами пропускать не годится. Меня ведь все равно целый день тоже не будет дома, наговоримся еще вечером…

Оставшись один, полковник отдернул штору и распахнул окно. Солнечное утро хлынуло в комнату, ветерок шевельнул развернутый лист бумаги на столе, тронул край портьеры. Таня копошилась у себя, хлопала дверцей шифоньера, стучала ящиками письменного стола.

…Такая вот свежая, весенняя зелень мерещилась ему тогда в Монголии, когда бригада совершала свой знаменитый марш-бросок через пустыню. Такая вот зелень, и еще запотевший кувшин с ледяной водой, только что из-под крана. Росистая зелень и холодная чистая вода без лимита. Его водитель умер в полдень на вторые сутки от теплового удара. Человека отодрали от рычагов, обжигаясь о броню, вытащили через узкий люк, и от человека не осталось ничего – ни знака, ни надписи, только песчаный холмик, и рядом – рубчатые следы гусениц, которые исчезнут через час, занесенные тем же песком. А потом – на спинке сиденья еще не успел просохнуть пот погибшего – за рычаги сел другой, и снова, отщелкивая километры, ползли и бежали цифры в черном окошке счетчика, ревел за стальной переборкой готовый расплавиться мотор, нестерпимым жаром полыхала броня, по-госпитальному окрашенная белой масляной краской, снова и снова и снова хрустел на зубах песок и, тяжелая, как жидкий свинец, била в виски кровь…

Полковник стоял у открытого окна. Пронизанная солнечными бликами и празднично убранная белыми пирамидками цветов, перед ним шелестела листва каштанов, но его глаза видели другое – смотровую щель, пыльный зеленоватый триплекс, за которым взлетали и проваливались рыжие барханы под раскаленным добела небом…

– Дядясаша! – крикнула Таня из своей комнаты. – А как тебе понравился шахматный столик? Это ведь мой тебе подарок, я и забыла сказать!

– Отличный столик, Татьяна, я уже обратил внимание. Вот за это спасибо, я о таком давно думал…

Полковник покривил душой: он уже много лет довольствовался разграфленным куском клеенки, который можно было таскать свернутым в планшете.

– Я рада, что тебе понравилось, Дядясаша! Ты знаешь, это ведь настоящая карельская береза, правда! Дядясаша, а как выглядит эта береза, ты же их там видел? Это вроде нашей подмосковной?

– Я, Татьяна, что-то не обратил внимания…

Он подошел к столику и провел пальцем по его полированной доске, инкрустированной темными и светлыми квадратами с прихотливо переплетающимся узловатым узором древесины. Да, красиво. Но там, по правде сказать, было не до березок…

Опустив голову и поигрывая за спиной сцепленными пальцами, полковник прошелся по комнате и остановился перед большой картой Финляндии. Услышав его тяжелые шаги, Таня закричала из своей комнаты паническим голосом:

– Дядясаша, не вздумай ко мне, я голая!

– Такие подробности можно дядьке не сообщать, – отозвался он, вглядываясь в низ карты, густо утыканный булавками с красными флажками. Очевидно, Татьянина работа. Интересно, обозначена ли здесь та деревушка… как ее – Куоккаярви… а, вот она.