Ур, сын Шама - Лукодьянов Исай Борисович

— Если ты дашь мне слово, — тихо сказал Валерий, — понимаешь честное слово, что никому никогда не передашь услышанного, то я тебе кое-что расскажу.

Нонна подняла на него покрасневшие, больные какие-то глаза. Кивнула. Валерий не был формалистом и счел ее кивок достаточной гарантией. И он рассказал Нонне о появлении Ура, и о его летающей и плавающей лодке, и о том, как Ур жил у него и с необычайной быстротой учился языку и географии, и обо всем прочем, что не было известно Нонне.

И она слушала Валерия со жгучим вниманием, но глаза у нее были такие же — больные и тоскливые.

Она знала, что Ур не вернется. Кем бы он ни был, пришельцем из другого мира или иностранцем, изобретшим новый способ передвижения, — он оставался для нее человеком, придавшим новый смысл ее существованию. И еще у нее остались его слова, сказанные в день последней их встречи: «Ты единственный человек, которому мне хочется рассказать о себе». Эти слова останутся с нею на всю жизнь.

Так, по крайней мере, она думала, слушая рассказ Валерия.

Глава шестая

АЛЬФА И ОМЕГА

— Куда же вы нас ведете? — спросил Кандид.

— В яму, — сказал полицейский.

Дождь был хороший, живительный. Не такой громыхающий ливень, как тогда на реке, но несущий покой и облегчение. От него немного унялась боль, насквозь просверлившая глаз.

Должно быть, его подстерег все-таки младший сын хозяина воды, эта рыжеглазая бестия. Влепил ему камень, выпущенный из пращи, прямо в глаз…

Постой, как же это было?..

Ур чуть приоткрыл левый глаз. Правый не раскрывался, заплыл.

Из плоской фляжки лилась тонкая струйка воды. Ах, не дождь это, не дождь… И пращи не было, это всего лишь сон, непонятный, идущий из глубин подсознания, привычный сон. Не было рыжеглазого, не было засады. Была гигантская драка на залитой ярким солнцем площади. Теперь он все вспомнил — кроме одного: где он и кто льет ему на лицо воду из фляжки…

Голоса вокруг, голоса. По-французски Ур понимал плохо, но все же какие-то обрывки доходили до сознания.

— Вот увидишь, его отпустят пораньше, чем нас.

— Я эту свинью убью.

— Эй, кто там грозится убить Клермона? Руки коротки!

Шум, ругань, что-то с грохотом опрокинулось.

— Хватит, хватит. Мало вам сегодня досталось?

— Оставь хоть глоток, Рене. Кажется, он очухался. Кто это? С какого факультета?

— Если с философского, то лучше сразу его придушить. Всех философов, будь они прокляты…

Вода перестала литься. Сквозь щелку приоткрытого глаза Ур увидел чью-то узкую грудь, обтянутую тельняшкой в крупную синюю и желтую полоску, потом — мальчишеское лицо в темных очках, в темной оправе длинных спутаных волос.

— Живой? — спросил очкастый, наклонившись над ним. — Ну, живи. Ты здорово дрался. Но и влепили тебе здорово.

— Спасибо, — сказал Ур. Он не узнал своего голоса — так тихо и сипло он прозвучал. — Спасибо за воду.

— Иностранец, что ли? — спросил тот. — С какого факультета?

Ур пошевелился на скамье, на которой лежал. Ему показалось, что ребра переломаны и болтаются внутри, будто палки в мешке. Да, влепили, как видно, здорово.

Теперь он вспомнил все, что произошло этим утром.

Близ одного из университетских корпусов запыленный голубой «крайслер» Аннабел Ли врезался в толпу, запрудившую дорогу и широкую площадку перед корпусом. Толпа была беспокойная, крикливая, тут и там колыхались плакаты. «К дьяволу администрацию!» — прочел Ур на одном. «Мы живем в XX веке, а не в XVII. Довольно кормить нас тухлятиной!» — разобрал он на другом. И еще: «Перевернем вверх дном ваш ожиревший мир!»

— Эй, дорогу! — крикнула Аннабел Ли.

— Нет дороги! — послышалось в ответ. Машина оказалась в плотном кольце, кто-то длинноволосый крикнул дурашливым голосом: — Вылезай, приехали!

Еще можно было, осторожно давая задний ход, выехать из толпы и, не ввязываясь в здешние дела, вернуться в тихие предместья Одерона. Но не такова была Аннабел Ли Фрезер из Валентайна, штат Небраска. Привстав в открытой машине с сиденья, она размахивала кулачками и требовала, чтобы немедленно освободили дорогу и дали проехать. Ей в ответ смеялись, кричали по-французски и по-английски, ругались.

— Брось своего кретина, идем с нами, красотка! — заорал плечистый малый, пытаясь дотянуться до Аннабел Ли.

Та завизжала, стала отбиваться, но парень был крепкий, напористый. Ухмыляясь, он принялся вытаскивать девушку из машины. В следующий миг, однако, Ур вскочил с места и с силой отодрал руку парня от талии Аннабел Ли. Парень дернулся, Ур оттолкнул его, и тут надвинулись отовсюду орущие рты, угрожающие кулаки. Кто-то вскочил на радиатор машины и ударил Ура по голове, кто-то рванул дверцу, и уже ничего нельзя было разобрать в сплошном вое, свисте, улюлюканье. Десятки рук вцепились в Ура и выволокли из автомобиля. Он слышал визг Аннабел Ли — ее тоже вытащили прямо через борт машины.

Вдруг толпа подалась назад. Впереди что-то кричали. Одно слово повторялось чаще других, это слово было «баррикада».

Ур, которого отбросили на десяток метров от автомобиля, увидел: тащили, передавали из рук в руки откуда-то взявшиеся скамейки и столы. Облепили «крайслер» Аннабел Ли и под пронзительный свист опрокинули машину на бок.

Мелькнул в той стороне голубой сарафан Аннабел Ли. Ур, работая кулаками и локтями, стал пробираться к ней сквозь откатывающуюся толпу. Поскользнулся на банановой корке и упал кому-то под ноги. Белели на асфальте разбросанные листовки, Ур зажал одну в кулаке. Вскочив на ноги, он увидел, что очутился, так сказать, на переднем крае.

От белых стен корпуса пятились поредевшие изломанные шеренги студентов. Дойдя до баррикады, они остановились, и один из них, лохматый, кричал что-то о сопротивлении. В наступавшие ряды полиции полетели камни, гнилые помидоры.

Ур не слышал, как в шуме сотен голосов щелкнул револьверный выстрел. Кто-то упал в синей цепи полицейских. Там произошло новое какое-то движение. Взвыли сирены подъехавших машин, из них выскакивали вооруженные люди. Раздался нестройный винтовочный залп, свистнули пули над головами защитников баррикады. Ур, пригнувшись, побежал в ту сторону, где мелькнул сарафан Аннабел Ли. Но добежать до машины не успел. Хлынули густо гвардейцы, полицейские. Длинные дубинки обрушились на бунтующих студентов. Те отбивались как могли. Лохматый выстрелил из револьвера, но кто-то толкнул его под руку, выстрел пошел вверх, в следующий миг гвардейцы заломили лохматому руки за спину.

Где-то слева опять завизжала Аннабел Ли. Ур бросился к ней, и тут тяжелый удар по затылку заставил его остановиться. Обернувшись, он увидел красное, потное лицо с прищуренными свирепыми глазками, руку с длинной дубинкой, занесенной для нового удара. Ага, вот он, человек из засады… Прежде чем дубинка опустилась, сильный удар в челюсть сбил ее владельца с ног. Сразу на Ура набросились двое, их дубинки со свистом рассекли воздух, и, как ни увертывался Ур, несколько ударов обрушилось на него. Он завопил от боли и ярости. Что-то темное как бы поднялось в нем со дна души, закрыло голубой свет дня. Дикой кошкой метнулся он к одному из полицейских, ударил головой в грудь и выхватил у него, падающего навзничь, дубинку из руки. Тут же он упал на колени от нового удара по голове, но вскочил, извернулся и, страшный, озверевший, отбивая удары своей дубинкой, пошел на преследователей.

Все силы, какие только еще оставались в нем, он вложил в удары дубинки. Бил наотмашь, направо и налево, со странным наслаждением слыша крики падающих от его ударов людей. На него накинулись сзади. Он вывернулся, оставив клочья своей рубашки в руках нападавших. Отступая, уперся спиной в теплое грязное брюхо автомобиля, лежавшего на боку. Наконец у него, обессиленного, вырвали дубинку. Удар по голове, еще и еще… Удар в глаз… Падая, он увидел крутящееся колесо автомобиля, услышал отчаянный визг Аннабел Ли: «Не бейте его!»