В краю солнца - Тони Парсонс

Там сидела темно–коричневая самка гиббона с белой опушкой вокруг морды. Она обернулась, прислушиваясь к какому–то звуку в листве деревьев, и мы увидели у нее на руках детеныша. Это был уже не крохотный безволосый зародыш, которого мы видели у водопада Бангпэ. Он оброс мехом, таким же темно–коричневым, как у матери, а розовое старческое личико стало гораздо смуглее. Из–за короткой шерсти руки малыша казались невозможно длинными и тощими.

Вблизи послышалось дрожащее уханье, и на прогалине появился Трэвис. Он неспешно направился к матери с малышом, затем встал и спокойно оглянулся.

— Они просыпаются с первыми лучами солнца, — шепотом сказал Джесси. — Самка ведет семью к фруктовым деревьям. После еды они слушают пение других гиббонов и отвечают им. Потом прихорашиваются и немного отдыхают. Они обожают играть под дождем — это их любимое занятие. Рядом живут другие семьи, и Трэвис пугает взглядом самцов, которые слишком близко подходят к границам его территории. Самцы гоняются друг за другом, а самки с детенышами держатся в стороне. Вечером они снова кормятся, совершают прогулку по деревьям и отправляются на боковую. Малыш ложится вместе с матерью. Трэвис спит поблизости один.

— Да, — подтвердил Рори. — Все так и есть.

Мы наблюдали за ними, пока не стемнело.

Прежде чем они нас покинули, Трэвис — хотя, конечно, он больше не носил этого имени, — осторожно глянул в нашу сторону и быстро отвернулся, словно встретил друзей из далекого прошлого и не мог вспомнить, где видел их раньше.

Господин Ботен надсадно кашлял, хотя сигарета у него в руке была незажжена. Его морщинистое лицо с китайскими чертами болезненно скривилось.

— Я стар, — сказал он и кивнул сначала на меня, потом на Тесс. — Я стар, и однажды меня не станет.

— Думаю, вас еще рано отправлять на свалку, — со смехом ответил я.

Я обвел взглядом ресторан. В «Почти всемирно известном гриль–баре» яблоку негде было упасть. Новые заведения на другом конце дороги процветали, но, как ни странно, у нас посетителей тоже прибавилось. Пляж Най — Янг превратился в место отдыха для иностранных туристов.

— Все столики заняты, — заметила Кива.

— Пойдемте со мной, — ответила госпожа Ботен.

Тесс и дети пошли вслед за ней на кухню, но меня господин Ботен удержал.

— Это правда, — сказал он, встретившись со мной взглядом. — Когда–нибудь меня не станет.

Я больше не смеялся.

— Вы в отличной форме, — возразил я.

Впервые за много лет я испытывал к кому–то сыновние чувства, и мне не хотелось вспоминать, что в конце концов родители оставляют тебя одного.

— Я начал уставать, — продолжил старый таец. — От всего. От рыбалки. От ресторана. Вы же видите, как медленно я забираюсь в лодку. Что это за рыбак, который не может забраться в собственную лодку?

— Господин Ботен, мы все становимся старше.

Он кивнул и улыбнулся:

— Ваши дети так выросли! Когда вы приехали, они казались совсем малышами.

— Время бежит быстро, и сильнее всего это заметно по детям.

Я подумал о нашем третьем ребенке, о безымянном младенце, который рос у Тесс внутри, а потом о будущем, о том, как медленно дети растут и как быстро вырастают, и понял, что хочу одного — прожить достаточно долго, чтобы увидеть этого нерожденного, неведомого ребенка взрослым.

— Мы с женой хотим, чтобы все перешло к вам, — снова заговорил господин Ботен. — У нас есть только ресторан и лодка, и когда я не смогу больше работать, и то и другое достанется вашей семье. Что до дома… Дом мы оставим себе, и после нашей смерти его унаследует мой сын, но ресторан с лодкой будут ваши.

— Господин Ботен… — начал я и внезапно увидел в его морщинистом, хмуром лице такую доброту и красоту, что с минуту не мог говорить. — Я не знаю, что сказать…

— Мы сделаем все по закону. Оформим на бумаге. Никаких трудностей не будет.

— Это большая честь для меня, — сказал я.

— Вы многое умеете, — ответил господин Ботен, и в его глазах блеснул веселый огонек. — Не можете только ударить молотком по гвоздю, не попав сначала по руке.

— Я еще ни от кого не видел столько добра, — произнес я, и от правдивости этих слов у меня перехватило дыхание. — Спасибо…

Господин Ботен улыбнулся, и при виде его улыбки у меня защемило сердце. Я хотел подождать, не говорить ему сразу, но какой смысл тянуть?

— Мы решили вернуться, — торопливо начал объяснять я. — Вернуться в Англию. Тесс ждет ребенка. Кива и Рори должны ходить в настоящую школу. И еще…

И еще была тысяча мелких причин, но ни одна не казалась достаточно веской, чтобы отвергнуть его предложение. В свете разноцветных лампочек я увидел, как господин Ботен нахмурился.

— Важная птица! — буркнул он. — Совсем как мой сын. Простой труд ниже нашего достоинства!

— Дело не в этом, — сказал я. — Вы же знаете, что дело не в этом. Спасибо вам…

— Важная птица!

Я отвергал великий дар. Господин Ботен предлагал мне все, что у него было. Сердце у меня обливалось кровью, но по–другому поступить я не мог. Я чувствовал: лучшая моя часть навсегда останется с ним — в длиннохвостой лодке посреди моря, в маленьком доме на вершине холма, в ресторане на берегу, — и я до самой смерти буду помнить его лицо и его доброту. Но я не умел этого выразить, а он знал только, что мы скоро уезжаем. Мне хотелось сказать ему, что ни один человек в моей жизни не относился ко мне так по–отечески, и, наверное, мне бы удалось найти нужные слова.

Но было слишком поздно. Он отвернулся и пошел в кухню, где сидела вокруг маленького столика моя семья и ела из огромной тарелки лапшу с омарами. Госпожа Ботен посмотрела на меня и улыбнулась, потом увидела лицо мужа, и ее улыбка померкла, как и прекрасное, нарисованное ими будущее, в которое мне самому хотелось поверить.

Я любил старого тайца, но я не был ему сыном, а он мне — отцом, и никакими сожалениями этого не исправить.

Ник праздновал. Причем, судя по тому, какой походкой он шел, праздновал довольно давно.

Войдя в «Почти всемирно известный гриль–бар», Ник приветственно поднял руку и запутался в гирлянде, украшающей дверной проем. Хозяевам пришлось повозиться, чтобы его вызволить.

Красный, со смущенной улыбкой на лице, Ник нетвердой походкой пробрался между посетителями к столику у самой кромки воды, за которым сидели мы, и гордо помахал у нас перед носом газетой.

— Возрадуйтесь! — крикнул он. — Возрадуйтесь!

Потом увидел детей и театральным жестом приложил палец к губам. Рори спал, уронив голову на руки. Кива сонно накладывала себе в рот лапшу. Глаза у нее слипались.