Каббала и бесы - Яков Шехтер

– Поехала бы. Я бы тогда за тобой куда угодно поехала.

– А вера? Ты ведь католичка, а я иудей.

– Я атеистка. Была и есть. Но ради тебя стала бы иудейкой. Твой Бог был бы и моим Богом.

– Н-да, – он постучал пальцами по столу. – К чему жалеть об упущенных возможностях? Как ты, как Лотас? У вас есть дети? Сколько?

– Мы разошлись через год. Сразу после твоего отъезда. Он меня совсем не понимал. И вообще был какой-то неромантичный. Приземленный, как все жемайтийцы.

– А после Лотаса? Вышла еще раз?

Она замялась.

– Понимаешь, формально мы не развелись. Расстались, как муж и жена, но поддерживаем имущественные отношения. В общем, официально я замужем, хоть фактически нет. И знаешь, что я тебе еще скажу…

Бируте заметно волновалась. Достала пачку сигарет, вытащила одну, закурила, выпуская дым вбок, потом толкнула пачку к Залману.

– Спасибо, я уже много лет как бросил.

– А я нет.

Да, эту ее манеру выпускать дым, кривя губы и чуть наклоняя голову, он тоже хорошо помнил. Сколько, оказывается, хранит в себе наша память, мы-то и думать о чем-то забыли, а она держит, крепко сжимая, до боли, до синяков, до царапин на сердце.

– Вот что я хочу тебе сказать, – она собирала силы, точно штангист, когда, обхватив руками штангу и уже присев, он замирает, прислушиваясь к себе, проверяя, все ли готово для рывка.

– Ничего не упущено. Я все эти годы ждала нашей встречи. Знала, ты вернешься, не сможешь не вернуться. И вот, ты вернулся.

Залман молчал, оторопев. Не от слов Бируте, а от того, какую бурю подняли эти слова в его душе.

– Всё еще можно повторить, Зюньчик. Вернее, начать сначала. Стоит тебе захотеть.

– Бируте, – он закашлялся, то ли от волнения, то ли от сигаретного дыма. – Видишь ли, я, в некотором роде, духовная особа.

– Ну и что? – перебила она его. – Бог – это любовь. Он простит тебя. И меня вместе с тобой.

– Бог – это еще и долг. Ответственность перед другими людьми. У меня жена и шестеро детей. Как я могу…

– Шестеро! – она в изумлении прикрыла рот рукой. – У Зюнечки шестеро детей!

С минуту она качала головой, рассматривая его расширенными глазами.

– Нет, конечно, разве я могу забрать отца у шестерых детей. Но ведь ты можешь приезжать иногда в Вильнюс, раз в месяц, раз в два месяца. О деньгах не думай, я теперь богатая, на билеты хватит.

Она криво усмехнулась и загасила сигарету.

– Бируте, а как я буду возвращаться? Какими глазами на детей глядеть, что говорить им? Врать, скрываться. На обмане счастья не выстроишь.

Она затрясла головой, глаза заблестели. Молча протянула руку, накрыла своей ладонью пальцы Залмана. Он почти инстинктивно дернулся, чтобы высвободиться, но тут же остановил движение.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Пусть все останется, как было. Но сейчас, раз мы уже встретились, сегодня, один-единственный раз…

Он не мог говорить. Не мог двинуть рукой. Он захотел отрицательно покачать головой, но она налилась свинцом, окаменела. Никогда в жизни столь простое движение не давалось ему с таким трудом.

На улице уже зажглись фонари. Из распахнутого окна второго этажа доносилась песня «Битлз». Что-то о плачущей гитаре. Когда-то он знал эту песню наизусть. Залман выбрался на середину мостовой и побрел к гостинице.

«Только не оборачивайся, – твердил он себе, – только не оборачивайся».

Он дошел до угла, уперся рукой в холодную жесть водосточной трубы, уловил последний всхлип соло-гитары Леннона, и обернулся.

ВРЕМЯ И МЕСТО

Необходимость комментария, или Связка ключей к замку Якова Шехтера (комментарий П. Люкимсона)

«Вход не для всех. Вход только для посвященных!» – предупредил Гессе читателя в своем «Степном волке».

«Не понимать стихов не грех! Еще бы, говорю, еще бы…» – обронил как-то Андрей Вознесенский.

Мир любого подлинного художника всегда настолько сложен, что далеко не каждому из его современников, а подчас и ему самому не всегда дано понять, что же именно он вложил в то или иное свое творение.

Проходит всего лишь тридцать, сорок, пятьдесят лет, некогда юные девушки превращаются в почтенных бабушек, и вот уже их внуки с трудом воспринимают то, что этим бабушкам казалось таким простым и понятным.

В самом деле, что это такое: «Надев широкий “боливар”, Онегин едет на бульвар»?!

Или: «Но… Панталоны, фрак, жилет! Всех этих слов на русском нет!»

Как это нет, когда вот они, туточки?! А «жилет» – это вообще любимая папина бритва!

И тогда возникает необходимость в комментарии – переводе с русского на русский; тех ключах, с помощью которого можно открыть двери, запертые Временем, этим главным Хранителем всех таинственных замков, выстроенных воображением художников различных эпох и народов.

Но если такие комментарии необходимы спустя всего несколько десятилетий (не говоря уже о столетиях) для произведений, написанных соплеменниками писателя, то что же тогда говорить о произведениях, лежащих целиком в русле иной культуры, иной религии, иной ментальности? Более того – по сути дела, иной цивилизации?!

А то, что еврейская цивилизация, лежащая в основе как христианской, так и исламских цивилизаций, являет собой совершенно отдельный мощный духовный и культурный пласт общечеловеческой культуры, сегодня отрицают разве что те, кто окончательно застрял в плену позавчерашних взглядов и представлений.

За плечами у этой цивилизации – тысячелетия непрерывного развития, «гималаи» книг, которые остались либо совершенно неизвестными другим народам, либо известными лишь частично, оказавшись повернутыми к ним, подобно Луне, лишь одной своей стороной. И – само собой – не только свое мировоззрение и мироощущение, но и своя история, обычаи, традиции, кухня, пословицы, поговорки и все прочее, что вкупе составляет культуру народа. А также, безусловно, и свои культурные коды.

Вот почему далекому от еврейской цивилизации человеку совсем не просто понять еврейскую литературу, даже если… литература эта создавалась на его родном языке. Он может уловить то общечеловеческое звучание произведения, без которого вообще немыслимо подлинное искусство; может даже оценить всю полнокровность образов и языка писателя, то есть догадаться, что перед ним – подлинный мастер слова. Но вот оценить всю мощь того или иного текста, глубину заложенных в нем идей, без знания этих кодов он попросту бессилен.

Невозможно понять и оценить «Закат» Бабеля, не понимая смысла того отрывка из еврейской молитвы, который читается в одной из сцен этой пьесы. А между тем Бабель сознательно не приводит их перевода, зная, что любой религиозный еврей знаком с этими словами с детства. Ну, а что касается всех остальных… Что ж, вход, как и было сказано, не для всех – вход только для посвященных.