Дама Тулуза - Елена Хаецкая

Все так; да только непривычно это – чтобы Симон оставался, а Алиса уезжала…

Вместе с графиней уехал на север и епископ Фалькон.

И нависла над Нарбоннским замком мокрая, скучная южная зима. Сочилась влагой, томила бездействием и вовсе не спешила заканчиваться.

А дама Тулуза тоже затаилась за своими валами и палисадами. До самой почти весны не тревожила Нарбоннский замок вылазками, не щипала и не покусывала старого льва за желтые бока. Зимовала.

Симон подолгу просиживал у могилы брата – молился, грезил. Время будто застыло, перестав двигаться от истока к завершению.

Когда настал, наконец, Великий пост, Симон начал истово поститься и выстаивал мессу иные дни по два раза. Он почти ни с кем не разговаривал. Он тосковал по брату. Ему не хватало Алисы. Ему не хватало Фалькона.

В Тарбе Гюи пробыл полтора месяца. За такой срок заручился поддержкой четырех баронов и с их помощью увеличил отряд на пятьдесят человек. Но это было и все.

Дважды они с Петрониллой выезжали на охоту и один раз из этих двух едва не сломали себе шею на горных кручах.

На прощание Гюи поцеловал жену ласковее, чем предполагал. А та обвила его шею тонкими белыми руками. У локтей уже проступили веснушки, предвестники нескорой весны.

– Прощайте, муж, – сказала она. – Я так хотела бы родить вам ребенка.

Гюи усмехнулся. Эту песенку она напевала ему в оба уха вот уже полтора месяца.

– Я был бы вам очень признателен.

Петронилла отстранилась, подергала мужа за рукав.

– Смотрите же.

– Куда?

Гюи повернулся кругом. Петронилла засмеялась.

– На меня смотрите. Видите?

Ничего особенного в своей жене Гюи не приметил. Петронилла никогда не была хороша собой. В последнее время у нее немного расплылись носик и губки. Гюи относил это на счет ее плаксивости и непреходящей простуды.

– Что, не видите? – настойчиво повторила она. – Не видите, как я подурнела?

– Вижу, – проворчал Гюи. – Я думал, вас обидит, если я скажу.

– Я понесла от вас, – сказала Петронилла, торжествуя.

– Вы уверены?

Она кивнула.

Захохотав, Гюи подхватил ее на руки. Потом и сам будет себе дивиться – что за радость иметь дитя от нелюбимой женщины? Но, видать, такими уж вырастил их Симон: детей, наследников, в этой семье почитали за великое счастье.

Петронилла взвизгнула, когда Гюи ловко ущипнул ее за бок, как делал прежде с кухонными девками, и поставил на ноги.

– Вы мне такая милее, – сказал он. – Пусть подурнели, зато – мать моего сына.

– Или дочери, – добавила Петронилла. Она была счастлива.

– Пусть дочери, – согласился ее муж. – Я много раз видал, как это случается с другими. Помню и то, как у моей матери родился последний сын. Уже здесь, в Лангедоке…

– Как его назвали?

– Симон. Как отца.

Петронилла задумалась.

– Ваша мать – она, наверное, любит вашего отца?

Как легко сходило с ее губ это куртуазное слово – «любовь». И как трудно укладывалось оно в голове ее мужа.

– Не знаю, – сказал, наконец, Гюи. – У нас не говорят «любовь». У нас говорят «верность».

Сколько же холода в этих франках…

– Я люблю вас, муж, – сказала Петронилла де Коминж.

Гюи погладил графиню по волосам, как маленькую.

– А я не знаю, моя госпожа, люблю ли я кого-нибудь.

– Но ведь у вас же есть… другие женщины…

– С тех пор, как вы моя жена, – нет.

Петронилла спросила с горечью:

– Что, тоже отец велел?

– Нет, епископ Фалькон, – простодушно брякнул Гюи.

Сен-Сернен, 250 год

Ближе к началу времен жили на этой земле люди иного языка, о которых не помнят нынешние, ибо те не были их предками. Но уже и тогда стоял прекрасный город Тулуза, родным любовь, а пришлецам – пустое вожделение…

Одни уже веровали тогда в Господа нашего Иисуса Христа и в честь Него выстроили маленький храм за тулузскими стенами. Другие же пребывали во тьме и, досадуя, то и дело воздвигались войной на познавших свет.

Первым епископом Тулузским был некий Сатурнин, римлянин рода хорошего и состояния немалого. Был он ростом высок, лицом красив, на язык остер, на руку скор, сердцем же мягок, как теплый воск, только об этом не многие догадывались.

Например, такое о нем рассказывают.

Однажды служил он в маленьком храме. Собралась почти вся община, по большей части, конечно, женщины.

И вот посреди службы ворвался в храм человек. Такую радость перебил! Женщины на него закричали, негодуя, стали таскать за волосы и прочь выталкивать.

Ибо по человеку этому сразу было видать, что оказался он здесь ошибкой.

Но Сатурнин запретил женщинам бить этого человека и гнать его прочь, а вместо того подозвал поближе, чтобы выслушать.

Отцепил тот человек от себя впившиеся в тело ногти сердитых женщин и к Сатурнину приблизился. Шел с опаской, ибо был епископ высок ростом и на вид грозен.

Оказался пришелец родом варвар и был он рабом – из тех, что делают на богатых виллах грязную работу: чистят канавы, вывозят мусор. На лице раба клейма негде поставить. Был он, к тому же, в кровь избит, а разило от него чудовищно.

– Что тебе здесь нужно? – спросил его епископ.

Раб шумно дышал. Видать, перед тем долго бежал очертя голову.

– Это что тут, храм? – спросил он вместо ответа.

– Да.

Раб тотчас же сделался деловит чрезвычайно.

– Право убежища есть или как?

– Дитя, ты в какого бога веруешь?

– Ни в какого, – оборвал раб. – Убежище есть?

– Да, – сказал Сатурнин. – Но если ты искал безопасности, то выбрал неудачно. Власти сейчас почти не признают наших прав.

– А чей это храм? Какого бога?

– Бога Единого.

Раб призадумался, облизывая губы. Сатурнин попросил одну из женщин, чтобы принесла рабу напиться. Пока он, булькая, глотал воду, епископ молча усмехался, непонятно чему.

Наконец раб вернул кувшин и спросил хмуро:

– Вы эти… восточная секта?

Сатурнин назвал имя Иисуса Христа, с любопытством наблюдая за рабом. Тот со стоном ухватил себя за лохматые волосы и пал на пол.

– Ой-ой… А до нормального храма мне уж не добежать…

– Да ты, никак, сбежал, откуда не следует?

– Тебе-то что? – разозлился раб. – Ищут и скоро найдут меня. А от вас, я гляжу, помощи, как от коз…

И с сожалением оглядев сатурнинову паству, залился горькими слезами.

Рассказывают, что Сатурнин заступился за этого человека и выкупил его на собственные деньги, после чего отпустил. Рассказывают также, что спустя год он вернулся к Сатурнину, принял от него крещение и верно служил ему до самой смерти епископа.

Но другие говорят, будто тот человек ушел, забыв поблагодарить, и никогда больше не показывался в Тулузе. Сатурнин же вскоре выбросил этот случай из головы и ни разу о нем не вспоминал.

Ибо были у первого епископа Тулузы дела куда как поважнее.

Однажды утром направлялся Сатурнин к своему малому храму, что находился за городскими стенами. Путь его лежал мимо большого храма языческих богов на Капитолии, где в этот час жрецы готовили в жертву красивого белого быка.

И когда мимо проходил Сатурнин, огонь на их жертвеннике внезапно погас.

Настигли жрецы Сатурнина и повалили на землю, а повалив избили. Он же молчал и не звал на помощь. Когда жрецы устали бить его, спросил их епископ:

– Как, стало вам легче?

Они промолчали, тогда он спросил опять:

– Утолили свой гнев?

Они ответили:

– Да.

Сатурнин снова осторожно заговорил с ними.

– Могу я теперь идти? Меня ждут сегодня за городскими стенами.

Но жрецы ответили, что отпустить на волю такого злого колдуна и святотатца они не могут.

Сатурнин вздохнул и покорился им. Был он уже стар, и Бог звал его к себе.

Жрецы взяли того быка, от которого отказались их боги, и вывели на крутые ступени храма. Затем они связали старому епископу руки и ноги, пропустили веревку у него под животом, между ног и плечей, и привесили пленника под брюхом у быка, так что спиной Сатурнин слегка касался земли, а лицом упирался в бычьи яйца.

Язычники стали, смеясь, злить быка. Они кололи его острыми ножами и стегали палками, но пока не отпускали, удерживая за веревку, привязанную к рогам. Бык бесился и пытался бить их рогами.

Тогда Сатурнин молча заплакал. Близкая смерть сделала его слабым. Но он не стал ни о чем просить жрецов, потому что Бог все громче и громче призывал его к себе.

Наконец язычники отпустили разъяренного быка. Он промчался по ступеням храма, вырвался из города и унесся в поле – избывать злобу.

К вечеру две женщины вышли в поле и увидели, как, окруженный роем жирных мух, пасется белый бык, охлестывая хвостом гладкие бока. Под брюхом у животного болтался багрово-черный мешок. Подойдя ближе, они разглядели, что это человек с наполовину содранной кожей и переломанной в нескольких местах спиной.

Одна женщина стала кормить быка хлебом и льстить ему нежным голосом, а вторая разрезала веревки и освободила зверя от ноши.