Белое на белом - Константин Костин

— Мой отец занялся торговлей оливковым маслом. Я долго терпел, считая, что это одно из его чудачеств, но потом… Я высказал ему все, что я думаю о долге дворянина, а он… Он сказал, что не собирается оставлять свое дело, а потом и вовсе планирует передать его мне. Я вспылил и сказал, что если у меня не будет детей, то пусть последний в роду будет дворянин, а не торгаш. Отец заорал, чтобы я вспомнил нашего прапрадедушку…

Вольф кривовато улыбнулся:

— Прапрадедушка Андреас разорился на картежных играх и, чтобы поправить дела, собрал шайку лесных разбойников. Я крикнул, что лучше быть разбойником, чем торговцем, хлопнул дверью и выбежал. У одного из моих друзей я увидел газету, с рассказом о Черной сотне. Я написал им письмо и скоро получил ответ. Я решил стать офицером, чтобы… Чтобы отец, чтобы предки могли гордится тем, что род сохраняет дворянские традиции чести.

— А что об этом сказал твой отец? — поинтересовался Ксавье.

— Ничего. После ссоры до самого моего отъезда мы не разговаривали.

В молчании по плошкам была разлита и выпита еще одна порция штарка.

— У меня не было ссор с отцом, — подхватил эстафету откровений Цайт, — И с матерью. У нас была отличная семья: мама, папа, четыре брата и одна сестра. Мы жили бедно, но дружно и весело. Отец занимался… тем и сем… мы все ему помогали, все было хорошо…

Юноши увидели, что их жизнерадостный Цайт с трудом сдерживает слезы.

Самое страшное: когда плачет человек, который всегда всех веселил.

— За ними пришли, — глухо прозвучало из-за упавших на лицо светлых волос, — Их сожгли. Заживо. Всех.

Цайт дрожащей рукой взял бутылку штарка, налил и залпом выпил:

— Я человек мирный. Я никогда никого не убивал. Я и не дрался-то… Почти. Но, когда я вернулся в тот день домой, туда, где был мой дом, я посмотрел на головешки и поклялся, что однажды я вернусь сюда, и тогда сгорят все. Те, кто выдал нас, те, кто поджег дом, те, кто на это смотрел… Все.

Цайт замолчал. Молчание длилось и длилось.

Кашлянул Йохан.

— У меня не было отца. И матери. Я сирота, меня младенцем подкинули на порог дома нибельвассерского мясника. Почему именно ему — не знаю, когда я спрашивал, он говорил, что уверен в том, что я не его внебрачный сын. Я ему верю, он, хотя и принял меня в свой дом, относился ко мне, как к… наверное, как к своему помощнику. По своему он меня любил, но не как сына, нет. С детства он обучал меня всем премудростям мясницкого дела и уже в четырнадцать лет я мог замещать отчима, когда тот уезжал по делам. Дело у него было большое: бойни, коптильни, ледники… Но я справлялся. Я понимал, что для сироты, взятого в дом из жалости, нет другого выхода, как только стать самым лучшим.

Год назад отчим умер. Он оставил мне все свое дело и все свои деньги, при одном условии: я должен взять в жены дочку его партнера… Гвендолин Грюнштайн…

Голос Йохана странным образом поплыл.

— Мы дружили с детства. Лазали вместе за зелеными яблоками в чужие сады, дрались, в десять лет мы впервые пробовали целоваться, а в четырнадцать — и более того… Ни она ни я не были против брака. Нет, любви тут не было, самое большее — привязанность и дружба. Нам было хорошо вместе, очень хорошо… А потом я застал ее с любовником.

Йохан замолчал. Все вспомнили о том, что впоследствии его шантажировали.

— Кого ты убил? — наконец зада вопрос Цайт, — Жену или любовника?

— Жену, — мертво ответил Йохан, — И любовника. И двух приятелей любовника. И служанку.

— В тот день я пришел домой с мясницким ножом на поясе. До сих пор не понимаю, зачем я его взял тогда с собой. Два дружка айн Розена сидели в гостиной, чтобы, если я вдруг появлюсь, задержать меня и дать знак любовникам, чтобы успели привести себя в порядок. Я вошел через заднюю дверь. Не помню, почему…

Йохан замолчал. Он молчал долго.

— Если не хочешь — не рассказывай, — сказал Ксавье. Цайт разлил штарк по плошкам.

— Нечего рассказывать, — проговорил бывший нибельвассерский мясник — Я вошел в спальню и увидел два обнаженных тела. Гвендолин увидела меня и вскрикнула. Все. Больше я не помню ничего. Как пеленой какой глаза заволокло. Когда я очнулся… Я стоял посреди спальни, в руке у меня был нож, а вокруг валялись пять мертвых тел. И все было красное. Все. Пол, стены, кровать… Окна, потолок… Я…

Йохан выпил свой штарк как воду и продолжил:

— Я пришел к начальнику полиции и признался во всем. Все-таки я был владельцем самого крупного мясного хозяйства города, я признался сам, поэтому меня не арестовали, вернее, посадили под домашний арест. Я не собирался никуда бежать и спокойно ждал суда, понимая, что виновен и готовясь к каторге или казни. Возможно, мне предложили бы свободу, за крупную взятку, но семья айн Розенов не стала ждать. Они прислали ко мне брави. В ту ночь мне повезло — брави оказался молодым и неопытном и не знал, что в доме богатого мясника стоит не одна ловушка для воров — но я понял, что в следующий раз мне может и не повезти. Я собрал деньги, те, что были не в банке и не в обороте, оставил указания приказчикам и сбежал.

Юноша посмотрел на своих друзей:

— Меня искали, но это было не самое страшное. С тех пор я нервничаю рядом с молодыми девушками и… Иногда мне кажется, что Душитель — это я.

— Не ты, — сразу ответил Цайт, — Ты свою жену зарезал, а Душитель душит. Сумасшедшие же — если ты считаешь себя сумасшедшим — никогда не меняют своих привычек.

Йохан покачал головой. Мысль о том, что он МОЖЕТ быть сумасшедшим убийцей девушек слишком глубоко застряла в его голове, чтобы так легко исчезнуть от слов Цайта.

Но стало легче.

— Йохан, — Вольф положил руку ему на плечо, — ты наш друг…

— И ты можешь быть уверен, — добавил Ксавье, — мы всегда будем точно знать, где ты находишься, когда Душитель поймает очередную жертву. Мы — друзья.

С этими словами Ксавье выдернул из стола свой нож.

— В отряде егерей мы смешивали свою кровь. Чтобы стать не просто друзьями, но кровными братьями.

Он полоснул по ладони лезвием ножа, темные капли мерно захлопали по столешнице. Следом разрезали ладони Вольф, Йохан и Цайт.

Четыре руки сплелись воедино, смешивая кровь, делая их братьями.

Никто не произносил клятв быть верными своей дружбе. Настоящим друзьям слова не нужны.

Никто из четырех друзей не знал, что в самом ближайшем времени им предстоит разъехаться на четыре стороны света.

Одного из них ждут горячие, пахнущие раскаленным металлом и дышащие паром цеха Штальштадта. Второго — узкие улочки шумного студенческого городка Флебского университета. Третий попробует знаменитых зеебургских карасей, а четвертый познакомится с долинами реки Миррей.

Они расстанутся надолго, до тех пор пока их не сведет вместе война.

Конец 2 части.

Эпилог

Брумос. Викт. Улица Зеленого ордена, клуб «Вулкан»

25 число месяца Мастера 1855 года

Хлеб делают в пекарнях, раскаленных, пропахших запахом горячего хлеба пекарнях, темными ночами, чтобы люди утром уже получили свои свежие булки. Доски делают на визжащих лесопилках, гвозди — в звенящих кузницах, еду — на бурлящих кухнях. Ученых делают в университетах, в гулких лекториях, армию — на вытоптанных плацах и на полях сражения, деньги — в подвалах банков и монетных дворов…

А где делают историю?

Одни скажут, что историю делают на площадях, когда толпы возмущенного народа сметают прогнивший строй, устанавливая царство добра и справедливости… Либо НЕ сметают и тогда они превращаются в толпы озверевшего быдла, желавшие разрушить царство добра и справедливости и установить кровавую тиранию чего-нибудь.

Другие заявят, что историю делают на залитых кровью полях, над которыми вьется дым битв, и раздаются, в зависимости от эпохи, звон клинков, грохот выстрелов или лязг траков и рев моторов.

Третьи станут утверждать, что местом, откуда появляется история являются роскошные дворцы, золотые троны, высокие трибуны, где правители стран решают, куда их подданным надлежит двигать государство.

А кто-то подумает, что на самом деле историю делают в тихих помещениях, неприметные люди, совсем не стремящиеся к огласке.

Как ни странно, именно они окажутся ближе всех к истине.

Викт, столица Брумуса, город, часто именуемый Фог-сити, из-за постоянного тумана, заволакивающего улицы города и состоявшего по большей части из дыма печных и фабричных труб и пара, выбрасываемого из котлов многочисленных паровых машин.

Столица Брумоса — столица прогресса. Прогресса, блистающего сталью и дышащего паром.

На одной из улиц Викта, в доме из темно-бурого кирпича находится клуб «Вулкан».

О, эти брумосские клубы! Казалось бы, ну что в них такого: небольшой особнячок или один из линии домов на тихой улице, место, куда собираются вечерами представители старинных дворянских родов, истинные брумосцы, чьи нижняя челюсть и верхняя губа, казалось, откованы из фулчестерской стали.