Тайна академика Фёдорова - Александр Филатов

Бифуркация эта носила сугубо личный характер. Но ведь и назад в прошлое, в конечном счёте, его толкнули тоже исключительно личные обстоятельства. Кто знает, не погиб­ни вся его семья в результате действий оккупантов, решился ли бы он – при всей своей патриотической настроенности – отказаться от сложившейся жизни и вернуться сюда? Скорее всего, нет! Но было и другое значение этой раздвоенности сознания, пугавшее Фёдорова: выходило, что его миссия изменения реальности может провалиться. В конце-то концов, идёт борьба двух миров! Война цивилизаций! Разбуженные им силы Сохранения и Возрождения страны пока что ещё недостаточно сильны. Всё развитие последних полутора с чем-то лет вполне может выродиться в простую девиацию. Тогда всё вернётся к исходному состоянию! Тогда опять Третья мировая война может оказаться проигранной – пусть при новых фигурантах вместо надёжно нейтрализованных известных предателей! Нет! Рисковать он не имеет права! "Позвоню Шебуршину!" – решил он.

-          Леонид Иванович, доброе утро!

-          Привет, Витальевич! Ну, какие заботы? – бодро спросил генерал, но с уже хорошо известными Фёдорову интона­циями, выдававшими занятость иными делами.

-          Я бы не стал вас сегодня беспокоить, но появились приз­наки новой бифуркации!

-          Та-ак! – произнёс строгий председатель КГБ, продолжив уже иным, спокойным, неторопливым, чуть мрачноватым тоном: – Что считаете необходимым предпринять?

-          Тогда в этот день я поехал в Калининград, в поезде познакомился с будущей женой. А потом помогал матери, она ведь как раз оформила обмен квартиры на Калининградскую область. Понимаете, и теперь, и тогда!

-          Та-ак… Тебя ведь сюда подтолкнуло личное горе. Так? Силы наши, разбуженные, кстати, тобой, ещё не так сильны, как хотелось бы. Думаю, что рисковать ты, то есть мы, не имеем права! Действуй! Не мне тебя учить! Денег хватает?.. Хотя, да, извини, – вспомнил генерал бессребренничество и непритязательность своего главного соратника.

Фёдорову подумалось, как хорошо всё-таки иметь такого вот надёжного, с полуслова понимающего товарища, порядочного, к тому же ещё и при этаком положении. Когда он твой начальник формально, а ты – его шеф неофициально.

-          Я тебе оттуда позвоню, Леонид Иванович, на тот телефон.

-          Да, да, обязательно! Я как раз хотел попросить. Ну, удачи!

-          Спасибо, товарищ генерал!

-          Вообще-то, в таких случаях принято посылать к чёрту!

-          Вы ошибаетесь, Леонид Иванович! Вы пожелали удачи, а „к чёрту посылают", когда желают "ни пуха, ни пера"!

-          Точно так! Ну, позвони оттуда, а я тут сегодня зашиваюсь в делах по "двойке". Ты же сам меня загрузил! Ну, пока!

Едва Фёдоров поставил себе задачу поехать в Калининград, как чувство раздвоенности ослабло, стало довольно терпимым. Самым трудным оказалось взять билет не просто на нужный поезд, но ещё и в нужный вагон. Билеты в Союзе стоили дёшево, были всем доступны. И эта обще­доступность порождала очереди и ощущение дефицита. В остальных сферах товарно-денежных отношений к середине 1984 года был достигнут заметный для Фёдорова прогресс. Особенно в сравнении с другой, пережитой им реальностью. Дело-то, в общем, простое: надо было держать оборотную массу наличных денег чуть ниже совокупной стоимости всех товаров (и услуг). Новому министру финансов СССР это удалось. С самого начала Фёдоров поставил эту задачу перед Шебуршиным, хотя тот сначала и не понимал всей её важности. Но к февралю, ко дню смерти Андропова, канди­дат был найден и морально подготовлен к тому, что ему предстоит стать продолжателем дел легендарного ста­линского минфина Зверева. На самом-то деле дефицит в той реальности возник много позже, когда производство благодаря усилиям "реформаторов" сократилось в несколько раз, а полки ломились от товаров, не доступных обнищав­шему народу, не располагавшему деньгами.

Билет в нужный вагон помогла взять красная книжечка – удостоверение полковника госбезопасности. Фёдоров решил в случае затруднений сразу начать именно с неё, а не с удостоверения старшего научного сотрудника НИИ МБП МЗ СССР.

Войдя в плацкартный вагон, он почувствовал, что раздвоенность стала ещё менее выраженной. Значит, пока что он всё делает верно. Но, пройдя весь вагон из конца в конец, он не увидел той единственной, которая в прежней жизни стала его женой. Это настолько расстроило доктора наук, завлаба, полковника и профессионального конспиратора, что глаза его повлажнели. Чтобы скрыть это, он повернулся спиной к соседям по отделению, будто бы поудобнее пристраивая чемодан. Проход при этом оказался полностью перегороженным его широкими плечами бывшего атлета.

– Можно, я пройду? – услышал он за спиной тихий, вежливый и такой знакомый, родной голос, что выронил чемодан. Тут же попытался его перехватить на лету.

Этого сделать не удалось. Он повернулся лицом к задавшей вопрос стройной темноволосой девушке, и лицо его густо заалело. Это была ОНА! В той жизни всё произошло несколько иначе. И диссертацию жестокий Аполлоша в тот год ещё не пропустил к защите, и ОНА уже сидела в вагоне, а он появился позже, и чемодан выпал из рук не у него, а у неё. Фёдоров заволновался, но тут же сумел взять себя в руки. Всё же долгие месяцы конспира­тивной работы в паре с главным разведчиком страны многому его научили. Да, и знание будущего помогало. Наконец, и это было главным, раздвоенность сознания полностью исчезла. Ко всему прочему, он превосходно знал её вкусы и предпочтения. Знал, что и как следовало говорить, а о чём умолчать. Глянув на лицо девушки, вошед-шей в его отделение вагона, он со своим шестидесятилетним жизненным опытом понял, что уже отмечен ею. Благодаря своему знанию характера этой девушки, столь дорогой ему, увидел, что отмечен положительно. В той реальности это случилось позже, на развитие отношений потребовалось несколько лет. Впрочем, поскольку критерий раздвоения сознания молчал, выходило, что он и вправе, и может несколько ускорить развитие событий в своей личной жизни.

Но в данный момент он не спешил входить в контакт со своей будущей женой, помня из той жизни, что более близкое знакомство началось лишь после того, как про­водница принесла чай. Наконец, чай был принесён. И тут Фёдоров допустил, как ему показалось, ошибку.

-          Садитесь, Виктория Петровна, ближе к окну, – предложил он. – Ведь это же ваше место. Моё верхнее.

Девушка вкинула на него удивлённый, пожалуй, даже чуть испуганный взгляд своих сероватых глаз с зелёными искорками:

-          Откуда вы меня знаете?!

Фёдоров спохватился, испугался, опять покраснел, что было с ним в жизни всего несколько раз, а сегодня вот уже второй раз подряд. Он замялся с ответом и подумал, что при всём прекрасном знании характера, привычек, симпатий и психологических особенностей своей жены в той жизни, ему трудно будет завоевать её расположение теперь. Но чувство раздвоенности не возникало. Он заме­тил, что и заминка с ответом, и смущение вызывают у девушки всё больший интерес к нему. Поэтому Фёдоров помолчал секунду, а потом очень тихо сказал:

-          Вы ведь в Калининград поступать едете? А в Москве была неудача. Понимаете, я институтский работник. Кое-что знаю.

Фёдорову было известно, что он выглядит гораздо моложе своих неполных тридцати шести лет, но ведь девушке будет в декабре всего-то двадцать четыре. Не кажется ли он ей стариком? Не выдают ли его глаза, о старости и умудренности которых ему говорил Шебуршин ещё в начале их знакомства? Впрочем, недавно, в День Победы, он сказал, что по глазам Фёдорова теперь уже невозможно определить его психологический возраст. Но Алексей Витальевич напрасно волновался и переживал: Виктории его ответ пришёлся очень по душе:

-          Ой! Правда?! А вам знаком Калининградский университет? Да?! А как вас зовут?

Фёдоров счёл, что не будет опасным выдать своё прекрасное знание и города, и университета, где в прежней жизни ему довелось работать. Дальнейшая беседа уже не представляла для Алексея Витальевича труда. А резуль­татом её стало явное расположение и неподдельный интерес девушки к его персоне, развившиеся к концу поездки в явную симпатию. Способствовала психологическому сближению и деликатность Фёдорова. Виктория видела, что очень нравится Фёдорову. "Пожалуй, он даже влюблён в меня!" – подумала девушка. При этом Фёдоров держался так, что было ясно: у него и мысли нет покуситься на её честь. Это также располагало девушку к нему. Но ещё больше её при­влекала в нём какая-то тайна. Во-первых, новый знакомый упорно и ловко уходил от ответов на вопрос о том, где же он всё-таки работает, в каком вузе, есть ли у него учёная степень или звание (как там это у них называется?). Во– вторых, Алексей Витальевич временами говорил с ней так, что ей казалось, будто они знакомы давным-давно, будто он читает в её душе, как в открытой книге. А уж что – что, но тайны Виктория обожала. Потому и пробивалась на юрфак, чтобы раскрывать их, стать следовательницей. Алексей прекрасно знал об этих романтических представ­лениях Вики, не слишком соответствовавших действи­тельности, но разоблачать их не собирался.