Приключения Вернера Хольта - Дитер Нолль

Нельзя было уезжать в отпуск, не повидав ее. А вдруг она вырвется из дому и поедет с ним, как тогда на рождество? Грустные мысли полезли ему в голову. Может ли это повториться? Как странно! Со всеми он в разладе! Он быстро переоделся.

— Куда? — спросил его Вольцов.

— К зубному.

Вольцов ухмыльнулся. Но раздался сигнал тревоги. Вольцов в одних трусах побежал к орудию, захватив комбинезон.

В окопе нечем было дышать, солнце отвесными лучами припекало голову. Хольт, обливаясь потом в своей суконной форме, напрасно искал укрытия в блиндаже. Земля так прогрелась, что из ниши полыхало жаром, как из печки. Он скинул мундир. Один из силезцев, Шредер, заменял его сегодня у поворотного.

— По местам! — скомандовал Цише, он тоже был в выходной форме. Все надели каски. — Отдельные скоростные самолеты противника…

— Все те же неизменные «москиты», — ввернул Гомулка. Вольцов стащил рукавицу и присел на станину.

— «Хеви-ленд-Москито», — сказал он задумчиво, словно про себя. — Разведывательные невооруженные самолеты. Летят так быстро, что наши истребители могут их догнать, только войдя в пике.

— Где это ты черпаешь такие сведения? — покосился на него Цише.

Вольцов бросил на землю окурок. — Читай «Фелькишер беобахтер», дружище! И не только лозунги, читай статьи и передовицы! Ты, правда, неплохой национал-социалист, но как военный, слишком узко мыслишь.

— Основное направление — девять! — скомандовал Цише. Послышались отдаленные раскаты пушечных выстрелов. — Это 128-миллиметровки в Ботропе.

Вольцов снова напялил рукавицу.

— Выдавая правильную военную информацию за вражескую пропаганду, ты только расписываешься в своем убожестве, — продолжал он наставительно. — Этак ты и фюрера обвинишь во вражеской пропаганде, ведь он считает положение серьезным.

В городах сирены провыли отбой. Цише включил микрофон.

— «Антон» понял! Отбой! Скоростные самолеты противника направились в глубь страны… Двоим оставаться у орудия. Остальные могут идти обедать.

— Я остаюсь! — сказал Вольцов. — Зепп, притащи мне сюда мой обед!

Хольт надел мундир и побежал на командирский пункт. Готтескнехт нахмурился.

— Ровно в семнадцать быть на месте! И, сидя у врача, слушать радио. Как только сообщат о приближении бомбардировщиков, возвращайтесь!

Хольт бегом направился к трамваю. Доехав до главного вокзала, он дальше пошел пешком. Спустя минуту он уже звонил у дверей фрау Цише. Она расхаживала по квартире в купальном костюме, в кухне стояли на льду бутылки пива.

— Последние бомбежки так напугали Цише, что он зовет меня к себе в Краков. К тому же здесь меня едят поедом за то, что у нас большая квартира. Цише предлагает сдать две комнаты, чтобы избежать разговоров, будто члены партии используют свое положение в личных интересах.

— Подождала бы, когда меня отправят на трудовую повинность. Нас освидетельствовали на той неделе. Остается каких-нибудь полтора месяца.

— Ведь надо же выдумать: зовет меня в Краков, а туда вот-вот нагрянут русские! Я уж предпочитаю бомбоубежище у себя дома!

— У меня есть план, — сказал Хольт. — Слушай!

Она долго обдумывала его предложение.

— Да, заманчиво! — сказала она. — Я знаю местечко в Баварском лесу… Но нет! Никуда это не годится! У тебя отпуск, ты не едешь домой, а я в то же время уезжаю в неизвестном направлении! Это же всем бросится в глаза.

Хольт страшно огорчился.

— Придумай что-нибудь, можно же найти отговорку. Но она решительно покачала головой.

— Нет, нельзя так рисковать. Это было бы чудесно, но чересчур рискованно… Другое дело, если бы за мной не шпионил мой пасынок, — прибавила она немного погодя.

— Твой пасынок! — рассердился Хольт. — Вечно он становится у меня на дороге, скотина этакая!

— Успокойся, — сказала она.

— По крайней мере не уезжай, пока нас не отправят на трудовую повинность, — взмолился он, — ты же видишь, как я одинок!

— Брось киснуть! У тебя для этого нет оснований! Когда на коротких волнах передали: «В Германском воздушном пространстве боевых соединений противника не обнаружено», Хольт лежал рядом с фрау Цише на кровати. Окна спальни были широко открыты. Он все еще пытался ее уговорить:

— А нет ли у тебя родственников, на которых ты могла бы сослаться?

— Нет, нет, об этом нечего и думать, мне самой ужасно жаль!

Хольту послышались шаги в коридоре. Но он, должно быть, ошибся!

— А если бы ты поехала вперед, — настаивал он, — а я потом к тебе присоединился? Уж это никому не бросится в глаза.

Но тут дверь отворилась, и на пороге спальни показался Цише — старший курсант Цише собственной персоной. На правой руке у него болталась каска. Хольт вздрогнул и накрыл фрау Цише одеялом.

— Ага!.. Ага!.. Ага!.. — только и мог произнести Цише, не успели они опомниться, а он уже исчез, как привидение. Дверь так и осталась настежь. Входную он за собой захлопнул.

— Свинья, подлая свинья! — в ярости бормотал Хольт, фрау Цише трясло от страха. Она была страшно бледна.

— Боже мой! Боже мой!.. — Хольт пытался ее успокоить, но она ничего не хотела слышать. — Я пропала, пропала… Он напишет отцу.

Эта перспектива испугала и Хольта. В голове его роились вялые, неповоротливые мысли. Как теперь быть? Надо обратиться к Гильберту, пусть Цише даст клятву, что никому не расскажет, подумал он сперва. И тут же отверг эту мысль. На Вольцова рассчитывать не приходится, а Цише скорее даст себя удавить, чем откажется от возможности погубить мачеху вместе с Хольтом. Хольт сидел на кровати, подтянув колени к подбородку, и думал: проклятие, этого еще не доставало!

Фрау Цише лежала пластом, не в силах пошевелиться. Она как-то сразу осунулась и постарела.

— Он меня прогонит, — шептала она, — он меня прогонит без всяких!

— Погоди огорчаться! — уговаривал ее Хольт. — Ничего он не узнает, об этом позабочусь я! — Он понятия не имел, как это сделать, но до позиции далеко, авось по дороге что-нибудь придет в голову. Он встал, собрал свои вещи и направился в ванную. Подставил голову под холодный кран. Фрау Цише последовала за ним. Несмотря на жару, ее знобило.

— Лишь бы он не написал отцу, — говорила она уже спокойнее. — Вернер, сделай с ним, что хочешь! Лишь бы он не написал отцу! Ты не знаешь старика Цише, он страшно самолюбив и мстителен.

Страх охватил Хольта. Он причесался, отбросил расческу и сказал:

— Там видно будет!

Он отправился на батарею. Конечно, ему и по дороге ничего не пришло в голову. Он думал: какое отчаянное легкомыслие! Этого нельзя было допустить! Попробую поговорить с Цише!

Вольцов сидел за столом и циркулем тыкал в карту. Гомулка углубился в какую-то книжку. Цише не было видно.

— Оставь его в покое, — сказал Гомулка. — Он отпросился домой на ночь и вдруг вернулся в растрепанных чувствах. На себя не похож. Сидит в столовой и что-то строчит.

Итак, Цише уже пишет. Хольт поспел вовремя! В пустынной столовой было полутемно. За стойкой на стуле дремал шеф-повар. Перед мутным от пыли оконцем сидел за столом Цише и что-то строчил. Увидев Хольта, он торопливо собрал в кучу разбросанные по столу бумаги. Хольт молча сел напротив. Лицо Цише, бледное как мел, все в красных пятнах, казалось сегодня особенно одутловатым, в глазах затаилась ненависть.

— Послушай, Цише! — обратился к нему Хольт.

— Уматывай. Вон отсюда! — огрызнулся Цише.

— Не кричи! — остановил его Хольт. Но Цише уже нельзя было удержать.

— Пошел вон, свинья! Нам с тобой говорить не о чем! Ты посягнул на честь моего отца!

— А громче не можешь? — спросил Хольт. — Погромче! Видишь, повару интересно!

Старший ефрейтор, дремавший за стойкой, проснулся как от толчка и обвел юношей бессмысленным взглядом. Потом встал, запер буфет и затопал к выходу.

— Мне нужно сказать тебе два слова, — примирительно начал Хольт. — Ты нечаянно увидел то, что тебе не следовало видеть. Мы с тобой слишком по-разному смотрим на многое, и долго говорить нам ни к чему. Но то, что ты сразу же, еще не остыв, садишься, чтобы выложить все своему старику, — это… это недостойно! Если ты чувствуешь себя оскорбленным и если у тебя в душе есть хоть капля мужества, сведи счеты со мной, а отца не трогай!

Хольт ухватился за эту мысль, как за некое избавление. Если бы Цише можно было заставить посмотреть на случившееся как на дело чести, многое было бы спасено.

— Брось заливать! — прошипел Цише. И сразу же перейдя на крик: — Так я тебе и позволю марать честь моего отца!.. Точка!.. Наконец-то я с тобой сведу счеты… за все — за все… с самого первого дня… за все твои фанаберии гнилого интеллигента… за твое моральное разложение, недостойное немца… Ты мне дорого за все заплатишь! — Он захлебнулся душившей его яростью. Хольт молчал, чувствуя себя беспомощным перед этим неистовым взрывом. А Цише продолжал срывающимся голосом: — За то, что ты эту женщину сделал шлюхой, ты ответишь моему отцу! Оба вы ответите! И вы пожалеете… ох как пожалеете… вы горько пожалеете о своем распутстве!