Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

— Мне не нужна замена, прошептала она. — У меня есть то, что мне нужно, чтобы жить дальше — и я имею в виду тебя. Она поцеловала меня в щёку и расчесала мои волосы пальцами. — С Новым Годом, Ари.

Даже её горе не могло лишить её улыбки.

Данте поцеловал меня. Мы ничего не сказали друг другу. Мы просто смотрели в глаза друг друга с неким изумлением.

Мои сёстры обняли меня, они обе говорили мне, как они были рады, что я похож на нашего отца.

Может, той ночью на кухне и не было много счастья. Но было много любви.

И, может, это было даже лучше.

Тридцать пять

НОВЫЙ 1989 ГОД. ВОСКРЕСЕНЬЕ.

Я пошёл на Мессу[26] вместе с мамой, сёстрами, их мужьями, моими племянниками и племянницами.

Я был словно онемевший. Во мне было что-то мёртвое. Мне было сложно разговаривать. После Мессы, священник разговаривал с моей матерью. Так много людей знали мою мать. Люди обнимали её, и была некая прелесть в словах, которые они ей говорили.

Я хотел быть где угодно, но не здесь.

Я хотел пойти домой и обнаружить своего отца, ожидающего нашего возвращения на крыльце.

Я просто хотел, чтобы день закончился.

И затем наступит понедельник.

А затем наступит вторник и последний семестр моей учёбы в двенадцатом классе — но я не пойду в школу. Я пойду на похороны своего отца.

Тридцать шесть

Дорогой Данте,

Я всё продолжаю повторять, мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв. Я пишу и переписываю панегирик — мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв. Я смотрю в окно, чтобы проверить, не курит ли он на заднем дворе — мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв. Он сидит напротив меня за обеденным столом и я слышу, как он говорит мне то, что я знаю, но не хочу признавать: — Проблема не в том, что Данте влюблён в тебя. Проблема в том, что ты влюблён в Данте. Мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв.

Данте, мне так грустно. У меня болит сердце. Я не знаю, что делать.

Тридцать семь

ДАНТЕ ПРИХОДИТ КО МНЕ после обеда. Он говорит мне, что я выгляжу так, будто я плакал. Я говорю ему, что устал. Мы перебираемся в мою комнату, ложимся на мою кровать и я засыпаю в его объятиях. Я продолжаю повторять, Мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв.

Тридцать восемь

Я ПРИКРЕПИЛ ДОГ-ТЭГИ[27] ОТЦА к крестику, который мне подарили Джина и Сьюзи. Когда я вышел из душа, я надел их. Я смотрел на себя. Я побрился. Отец научил меня, как это делается. Когда я был маленьким, я наблюдал за ним с восторгом. Я оделся и смотрел на себя в зеркало, пока завязывал галстук. Отец научил меня как завязывать галстук за день до моего Первого Причастия. Я зашнуровал свои ботинки. И этому меня тоже научил отец. Я был окружён им, моим отцом.

Странное чувство преследовало меня, когда я следовал за гробом своего отца, пока восемь носильщиков шли рядом с ним, с каждой стороны по четверо. Сэм Кинтана был одним из них, и отец Сьюзи тоже. На протяжении многих лет они обсуждали книги, факт, который только недавно начал меня пугать, потому что я уделял очень мало внимания жизни своего отца. Остальные носильщики были почтальонами. Мы с мамой шли между рядов, рука под руку. Мои сёстры и их мужья следовали сзади.

Я пытался переключиться на Мессу, но я был слишком рассеянным. Я нервничал перед тем как прочитать панегирик, церковь была полна людей, все Католические Дочери были одеты в белое и сидели вместе — включая миссис Альвидрес.

Данте, миссис Ки и Софокл сидели позади нас. Я не обратил внимания на священника, когда он начал свою проповедь. Я видел, что губы священника шевелятся — но, казалось, я потерял слух.

После причастия, священник обратился ко мне. Мама сжала мою руку. Я ощутил руку Данте у себя на плече. Я поднялся со скамьи и прошёл к гробу. Я сунул руку в карман и вытащил панегирик, который написал. Моё сердце колотилось. Я никогда не говорил перед церковью, полной людей. Я замер. Я закрыл глаза и подумал о своём отце. Я хотел, чтобы он мной гордился. Я открыл глаза. Я оглядел море людей. Я видел, что моя мать и сёстры погружены в их личное горе. Я посмотрел на слова, которые написал — и начал:

— Мой отец работал на почтовую службу США. Он был почтальоном, и он гордился тем, чем занимался. Он гордился званием общественного служителя, и он гораздо больше гордился исполнением своей должности почтальона, чем исполнением своей должности солдата.

— Мой отец воевал, и он принёс частичку этой войны с собой, когда вернулся домой. Он был молчаливым человеком многие годы, но иногда понемногу он нарушал эту тишину. Он сказал мне, что получил один урок во Вьетнаме — что жизнь каждого человека священна. Но потом он сказал мне, что люди говорят, что каждая жизнь священна, но они лгут себе. Мой отец ненавидел многие вещи; расизм был одним из них. Он сказал, что он долго работал над собой, чтобы самому избавиться от своего внутреннего расизма. И это то, что делало моего отца прекрасным человеком. Он не винил других людей в мировых проблемах. Он замечал мировые проблемы в себе и боролся, чтобы избавить себя от них.

— Моя мама дала мне дневник, который вёл мой отец. На протяжении многих лет отец заполнял страницы дневников, и я вчитывался в них, пока пытался сформулировать то, что я хотел сказать. Читать эти отрывки было всё равно что сидеть в его мозгу. Когда мне было тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, я жаждал узнать, о чём думал мой отец, этот тихий мужик, который словно жил в воспоминаниях о войне, которая оставила рану на его сердце и разуме. Но он жил в настоящем. Я не имел понятия, кем был мой отец. И вот так я его себе представил. Вот что он написал, когда мне было четырнадцать:

— «Америка — страна изобретений. Мы люди, которые постоянно создают и воссоздают себя. Большая часть наших преобразований — это просто фикция. Мы выдумываем для себя тип чёрных людей и выставляем их жестокими преступниками. Но наше воображение — проблема наша, а не их. Мы выдумываем для себя тип мексиканцев и приходим к выводу, что это никто иные, как люди, которые едят тако и разбивают пиньяты. Мы придумываем причины воевать, потому что война — это то, о чём мы знаем, и мы превращаем эти войны в героические марши во имя мира, когда нет ничего героического в войне. На войне убивают мужчин. Молодых мужчин. Мы говорим себе, что они погибли, защищая нашу свободу — даже когда знаем, что это ложь. Я считаю это трагедией, что такие изобретательные люди не могут изобрести покой.

— «Мы с моим сыном Ари воюем. Мы воюем с собой и между собой. Мы прибегли к изобретению типов друг друга. Я не нравлюсь своему сыну — но ему также не нравится его собственное воображение. И со мной то же самое. Интересно, сможем ли мы когда-нибудь прекратить эту войну. Интересно, наберёмся ли мы когда-нибудь смелости, чтобы объявить перемирие, изобрести мир, и наконец увидеть друг друга такими, какие мы есть и прекратить этот бред с изобретениями.»

— Мы с моим отцом наконец смогли перестать воевать. Я прекратил строить у себя в голове его образ и наконец увидел его таким, какой он есть. А он увидел меня.

— Моего отца волновала судьба мира, в котором мы живём. Он думал, что всё может стать намного лучше, и я думаю, он был прав, и мне так нравилось, что его волновали вещи, которые были гораздо больше, чем маленький мир, в котором он жил. В одной из записи дневника он пишет: «Нет причин ненавидеть других — особенно тех, кто на тебя не похож. Мы воображаем причины, почему другие люди менее человечны, чем мы. Мы их воображаем, а потом верим им, а потом эти причины становятся истинными, а истинны они, потому что теперь мы верим, что это факты, и мы даже забываем, с чего это всё началось — с причины, которую мы себе придумали.»