Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

Мы с Данте сидели на его крыльце и разговаривали. И разговаривали. И разговаривали. Я рассказал ему всё о поездке и обо всём, что произошло. Он задавал мне вопросы и я отвечал на них — я не мог удержаться. Я не знаю, как долго мы сидели на его ступеньках. Иногда, когда я с Данте, время не существует — и мне это нравилось.

Он поцеловал меня. Иногда было странно было осознавать, что ты целуешься с другим мужчиной. Но поцелуй Данте сделал меня счастливым.

— Счастливый было словом, живущим во мне теперь.

— Ари, это будет лучший год в наших жизнях.

— Ты так думаешь?

— Да, я абсолютно уверен в этом.

Тридцать один

ЭТО БЫЛ ПРЕДПОСЛЕДНИЙ день в этом году, и в этом была его красота. И несмотря на то, что ветер был холодным, солнце было тёплым, и пока я был на пробежке, я подумал, что весь мир пылал жизнью. Год подходил к концу, и некий порядок заполнял хаос в моей жизни. Словно всё хорошее сходилось и всё стало иметь смысл. Мой брат ушёл из моих мыслей и, если он когда-нибудь вернётся, я никогда больше не буду страдать от боли от того, что я любил его, когда был маленьким. Он больше никогда не будет преследовать меня в жизни или во снах.

Я чувствовал, словно новый год был полон надежды и обещания, что что-то необычное и красивое ждало меня.

Я был счастлив.

Я принял душ после того как вернулся с пробежки и поговорил с Легс. Она старела. Но её глаза всё ещё горели жизнью, и она всё ещё виляла своим хвостом как щенок.

Мы с мамой пили кофе, а Легс лежала рядом, положив голову мне на колени, — Твои друзья очень забавные. Забавные и замечательные. Они хорошие люди. За всем этим смехом и юмором скрываются серьёзные молодые умы. Мне нравится их компания.

Мы с мамой разговаривали какое-то время. Она не спросила меня о брате. У нас было полно времени, чтобы поговорить об этом. Не сегодня.

— Я схожу за продуктами. Я хочу сделать хорошее новогоднее жаркое. И, конечно же, менудо[15] на канун Нового Года.

— Почему бы вам с папой не сходить на танцы?

— Твой отец это худший кошмар. Я не помню, когда мы в последний раз танцевали. Когда дело доходит до танцев, твой отец любит смотреть. Я люблю сидеть дома. Не знаю почему, но я чувствую сильную близость с твоим отцом в канун Нового Года. Думаю, он чувствует то же самое. Звучит скучно, но мы любим канун Нового Года. Мы пьём вино, слушаем музыку и разговариваем о музыке, которую слушаем и какое значение она для нас имеет. Когда часы бьют двенадцать, он целует меня. И я снова чувствую себя молодой.

И она выглядела снова молодой.

Я подумал о моих целующихся матери и отце, когда пробивает полночь и старый год кончается, а новый начинается. Я представил их как двух молодых людей, обнимающих друг друга, и как все беспокойства в мире уходят. Только они вдвоём. У них впереди ещё целые жизни.

Дома было тихо.

Моя мать ушла в магазин, а отец спал допоздна. Я писал в свой дневник за кухонным столом.

— Папа, что такое?

Он стоял в дверном проёме, ведущем на кухню и держался за сердце, ему было трудно дышать и он смотрел на меня, вид паники на его лице, а потом он упал на пол.

— Папа! Папа!

Я держал его, а он смотрел на меня, и я не знал, что делать. И он прошептал, — Ари, но не мог сказать больше ни слова, и я хотел, чтобы мама была здесь, я не знал, что делать, я хотел позвонить 911, но я не хотел его отпускать, пока держал его, а он цеплялся за меня, а потом он просто улыбнулся мне, посмотрел на меня с таким спокойствием и прошептал, — Лилиана. И он прошептал её имя ещё раз. — Лилиана.

И я видел, как жизнь покинула его и он был неподвижен, а его глаза, которые были такими живыми, потускнели и смотрели куда-то вдаль. А я качал его у себя в руках, качал и качал его, и я знаю, я рыдал — но мне показалось, что это был кто-то другой. — Нет. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Папа. Папа. Этого не может быть. Этого не может быть. Нет, папа! Папа!

Тридцать два

Я НЕ ПОМНЮ, КАК МОЯ МАТЬ зашла в дом, опустилась на колени, чтобы поцеловать моего отца в последний раз. Я не помню, как она перекрестила его лоб. Я не помню, как она нежно оттащила отца от меня. Я не помню, как она взяла его в свои руки и прошептала, — Amor, adios. Adios, amor de mi vida.[16] Я не помню, как прибыл коронер и объявил моего отца мёртвым. И я не помню, как катафалк из похоронного бюро вынес тело моего отца из дома на носилках, пока я стоял рядом с мамой на крыльце и смотрел, как они уезжают. Я помню, что думал, что мир перестал существовать и думал, почему я всё ещё здесь, на этой земле, в этом мире, который больше не существует. Я не помню, как упал. Я не помню, как в глазах потемнело. Мама перечислила мне всё это позже. И она сказала, — Твой отец умер у тебя на руках. Это было слишком сложно вынести. И твой организм просто отключился.

Что я помню, так это как я проснулся в кровати и мужчина, который выглядел как доктор, осматривал меня, мои жизненно важные органы, доктор, как я позже узнал, был сыном одной из католических дочерей[17]. Всё взаимосвязано. И все видимо были связаны через женщин, которые были членами католических дочерей. У него был добрый голос и он сказал, — С тобой всё будет в порядке. Ты потерял сознание. Это называется обморок — это происходит, когда в твой мозг поступает недостаточно кислорода. Травма может к этому привести. В какой-то момент ты просто не смог дышать. Твой отец умер у тебя на руках. Твоё тело будет в порядке. Он коснулся моего сердца. — Но вот твоё сердце — другой вопрос.

— Вы знали моего отца?

— Да. Мы с ним и твоим старшим братом ездили на рыбалки.

— Вы дружили с моим братом?

— Когда он был маленьким. Это было до того, как твой отец ушёл в армию. Твой брат был хорошим. А потом он вполне мог стать злым.

— Но что произошло?

— Я точно не уверен, но я думаю, что внутри твоего брата есть боль, которую он вымещает на других людей. Прости.

— Всё нормально. Вы не виноваты.

Он кивнул. Он посмотрел на часы.

— Знаю, Вам нужно идти. Вам не нужно было приходить.

— Ну, твоя мама позвонила моей маме. Она не знала, нужно ли было вести тебя в больницу. И она позвонила мне — знаешь, как это бывает с женщинами.

Мы оба улыбнулись. — Да, я знаю.

— Они злят, раздражают, но они прекрасны. Я взял перерыв только чтобы проверить тебя.

— Так Вы доктор?

— Ещё нет. Я прохожу практику.

— Как Вас зовут?

— О, прости. Я не представился. Я Джейми.

— Моего отца так звали.

— Я знаю. Отличное имя, да? — Он рассмеялся. Он был добрым. Он был таким добрым. Я знал, я чувствовал себя уязвимым, будто бы мои эмоции сочились из моей кожи. И почему-то меня это даже не волновало. Я просто дал волю слезам.

На нём было то же выражение, что и у моей матери, это выражение, будто бы он видел твою боль и уважал это. Он улыбнулся. — Но я должен сказать, что у тебя самое лучшее имя из всех. Аристотель. Ты такой же мудрый, как твоё имя?

— О, чёрт, нет.

— Когда-нибудь ты станешь, я думаю. — Он пожал мне руку. Он встал, чтобы уйти. А потом он сказал, — Твой отец может больше не существовать как человек, но он не мёртв, Ари.

— Хотите сказать, он отправился в рай?

— О, не знаю, отправился он туда или нет. Я не верующий в общепринятом смысле. Я был выращен католиком, как ты. Но я называю Бога Великим Создателем. Как говорят учёные, мы все энергия и что мы все связаны. И если энергия возникает во вселенной, она так просто не исчезает. Жизнь переходит из одной формы энергии в другую. Твой отец всё ещё часть вселенной.

Я подумал о том, что Эмма рассказала нам в галерее. Для вселенной ты значишь больше, чем ты думаешь.

— Спасибо, Джейми. Ты хороший человек. И ты станешь охуенным врачом.