Влюбленный холостяк - Данелла Хармон

— Ну, давай, Люс, — проговорил Гаррет, пытаясь подбодрить остальных, когда они общими усилиями завернули безвольное тело брата в толстое шерстяное одеяло и понесли его к ждущим хозяев лошадям. — У тебя все будет в порядке.

Люсьен очнулся в тот момент, когда им удалось усадить его Ньютону на спину.

— Эва…

Чарлз приблизил к нему лицо, с которого не сходило мрачное выражение.

— Люсьен, где она?

— Тавертонский поворот… оставил ее у кареты. Ты должен спасти ее, Чарлз. Я… полагаюсь на тебя.

Чарлз привык, что люди полагаются на него, это даже нравилось ему, но власти над жизнью и смертью у него не больше, чем у кого-нибудь другого. И все же ради брата он сделает все, что от него зависит.

— Я привезу ее к тебе, Люсьен. Обещаю.

Он приказал Гаррету и Эндрю везти Люсьена домой, а сам, вскочив на Контендера, галопом помчался в снежную тьму.

Стук копыт.

Она расслышала его сквозь завывание ветра, гремучий рев моря, которые с того самого момента, как ушел Люсьен, пытались заставить ее уснуть смертным сном. Но она пообещала ему не спать. Она не уснула, и теперь слышала, как из темноты к ней быстро приближается всадник, копыта стучат ближе, громче. Кто-то едет за ней. Глаза Эвы наполнились слезами. О, Люсьен…

Эва, поежившись, поглубже забралась под одеяло. Все ее силы ушли на то, чтобы повернуть голову. Определенно всадник приближается, он скачет к ней. В высоко поднятой руке фонарь, который светит над его головой, словно вифлеемская звезда. Эва задрожала. Помощь пришла. Он пришел.

Только это не он. Когда всадник подскакал к ней и спрыгнул с седла, свет фонаря упал на его лицо, и она увидела, кто ее спаситель.

Увидела его и тут же вспомнила то же самое лицо в свете другого фонаря, как она безжалостно свалила его на землю, когда он, как и теперь, пытался помочь ей.

Эва заплакала.

— Ваша светлость. — Он был перед ней — сама доброта, сама забота, сама суровая, надежная уверенность. — Я приехал, чтобы отвезти вас домой.

— Люсьен…

— Он неважно себя чувствует. Вы ему нужны. — Он опустился перед ней на колени. — Вы позволите мне взять вас с собой?

Она даже услышала доброжелательность в его голосе, когда вынула из-под одеяла и протянула ему ледяную руку.

— Это значит, что вы мне не приказываете? Он мягко улыбнулся.

— Нет, ваша светлость. Теперь вы выше меня по положению.

Его доброта тронула ее душу. Новые потоки слез побежали по щекам. Она недостойна этого. Недостойна его доброты, недостойна ничьей любви, недостойна ничего, кроме смерти:

Он был достаточно галантен, чтобы дать ей возможность поплакать, делая вид, что не замечает ее слез. Она попыталась подняться на ноги. И не смогла. У нее не осталось сил. Он, увидев это, наклонился, поднял на руки и понес ее, завернутую в плащ и одеяло, к коню.

Он усадил ее и, придерживая рукой, вскочил на коня позади нее. Затем, прижав ее к груди, он развернулся в сторону дома.

Она прикасалась щекой к его теплой, широкой груди, ощущала запах влажной шерсти, исходивший от его плаща, мощь его руки, которой он крепко прижимал ее к себе. Его близость не возбуждала, а утешала — это было утешение, которого можно ожидать от брата. А он теперь и в самом деле брат, разве нет?

Брат. Она этого не заслуживает. Боже, она этого не заслуживает. Когда он заставил коня медленно идти по обледеневшей дороге, чтобы не беспокоить ее разрываемое болью тело, она не смогла сдержаться и начала всхлипывать, а потом заплакала, как ребенок, уткнувшись ему в грудь. Ее больше не волновало, что он может подумать, она больше не заботилась о сохранении иллюзии женского превосходства.

Он не промолвил ни слова.

— Простите, Чарлз, — всхлипывая, проговорила она. — Как вы можете быть со мной так добры после всего, что я вам сделала?

— Я считаю, что каждому нужно давать шанс.

— Но я оскорбила вас… и вот чем вы мне отплачиваете, спасаете мне жизнь. Боже… простите меня. — Она с новой силой зарыдала. — Простите меня…

— Все хорошо, Эва. Я простил вас. Ну, успокойтесь. Поберегите силы. Вы нужны моему брату. Вы нужны нам всем.

Она замолчала и, ощущая покой, который исходил от крепкой руки деверя, которая надежно удерживала ее на спине коня, закрыла глаза. И когда туман забытья стал сгущаться вокруг нее, она осознала, что с самого начала ошибалась. Ошибалась в отношении мужчин. Ошибалась в отношении Люсьена.

Ошибалась во всем.

Если она выживет, ей многое придется наверстывать.

Многое исправлять.

Ее голова склонилась ему на руку, слезы по-прежнему блестели на щеках.

Глава 27

Они были единой семьей, и все они хлопотали над ней.

Не только потому, что она много значила для Люсьена, но и потому, что она перестала быть для них чужой.

Нерисса взяла на себя обязанности хозяйки с живостью и врожденным умением. Были приглашены лучшие врачи. Чарлз, Гаррет и Эндрю по очереди пытались — безуспешно — заставить Люсьена дать отдохнуть раненой ноге, но он ни на минуту не отходил от постели своей герцогини, которая металась в лихорадке и, по словам медиков, была при смерти.

Он страшно злился по поводу зловещих предсказаний медицины.

— Простите, ваша светлость… если ей не пустить кровь, она скорее всего не переживет эту ночь.

— Пустить ей кровь? Пустить кровь? Последние два дня она только и делала, что истекала кровью! Пошел вон! — прорычал он, устремив горящий взор на несчастного, осмелившегося сделать столь нелепое предложение.

Врач ушел, на его место пришел другой.

— Даже если она выживет, у нее едва ли когда-нибудь будет ребенок. Вам, ваша светлость, лучше не надеяться, что она подарит вам наследника, которого вы так хотите…

Одного взгляда Люсьена было достаточно, чтобы оборвать беднягу на полуслове.

— Вон отсюда!

Потом приехал третий, полный самомнения врач. Он склонился над распростертым телом герцогини, но его самоуверенность быстро улетучилась, когда рядом с ним появился герцог, который не произнес ни слова, правда, ему этого и не требовалось, с черными, свирепыми и холодными глазами. Наконец и ему тоже пришлось выпрямиться и покачать головой.

— Мне жаль, ваша светлость. Я не в силах что-либо для нее сделать, кроме как дать успокоительное.

Люсьен и его выбросил из дома, придя в такую ярость, что даже слуги старались не попадаться ему на глаза.

Он бегал по комнатам, опираясь на палку, орал на всех, кто осмеливался советовать ему поберечь ногу. Он отказывался от еды, ото сна, жил только на черном кофе. Он утратил счет времени. Он забывал, какой на дворе день. Он не хотел знать ничего, кроме слабого хриплого дыхания своей герцогини, ее горячего лба, на котором непрерывно менял примочки, и собственной жгучей тоски.